Сумасшедший Ангел

Чем дальше дни, подобно чайкам, летят, Тем удивительнее этот странный плен: Я потерял, что только мог потерять — Но обретаю много лучшее взамен. Канцлер Ги

— Знаешь, раньше мне не хотелось рассказывать тебе, да и вообще кому-либо о той, другой жизни, — проговорил Михаил, задумчиво глядя куда-то в окно. Там, на улице, кипел весенний Петербург. Распускались почки на деревьях, пищали в коробках первые котята… Лена вжималась спиной мужу в грудь, ласково поглаживая кончиками пальцев тыльную сторону ладони своего мужчины. Теперь уже абсолютно точно своего — тонкая полоска металла на безымянном пальце приятно холодила кожу. Сегодня днём они обвенчались. Михаил долго стоял за воротами церкви, нервно курил. Вообще, он собирался бросать, и Лена не уставала об этом напоминать, но сейчас ему было можно. Он никогда не был в церкви. Совсем. За три тысячи лет на земле он повидал десятки тысяч храмов, но ни в один не входил. И не горел желанием — что ему делать там, отвергнутому собственным Отцом? Но совсем недавно понял вдруг — он не будет спокоен, если их с Еленой союз будет заверен только штампиком в документе, который поставит равнодушная паспортистка. Они долго искали незапятнанный храм. По-настоящему чистый, с хорошим настоятелем. Поэтому полтора часа тряслись по раздолбанным дорогам, чтобы добраться до маленькой церквушки в пригороде. Поэтому Михаил приканчивал одну сигарету за другой, прикуривая их друг от друга, и все никак не мог собраться с мыслями. Наконец, он бросил окурок в услужливо установленную урну, потёр лицо руками, и Елена поняла, что он готов. Мужчина до дрожи боялся зайти в церковь. Больший страх он не испытывал, даже когда его изгоняли из Рая, лишая крыльев. Он до мельчайшей детали помнил тот момент, когда острый меч в первый раз вгрызся в кости, как сначала правое, а затем и левое, крыло упало на песок, тая на глазах. По щекам текли горячие предательские слезы. По спине — ручейки огненной крови. Все это делалось с молчаливого одобрения того, кого Михаил никогда не простит. Он так думал. Он ненавидел Отца за все смерти невинных, что ему пришлось повидать, за все издевательства над детьми… За все войны, катастрофы, катаклизмы… А Отец презирал его, за то, что не хотел слушаться, всегда был храбрым, смелым, но своевольным ангелом… За что и поплатился. Непривычно тихая Лена чуть сжала руку Михаила и коснулась его волос. Мужчина улыбнулся краем рта, и они вошли в двери храма. На них пахнуло запахом ладана и нагретого воска. И фреской, высеченной на штукатурке прямо над проходом в главную часть храма. — Лена, просто скажи мне, что этот храм не посвящён Архангелу Михаилу, — хрипло попросил Михаил, на что Лена растеряно стрельнула на него глазами. Все и так было понятно без слов. Явно старая, местами облупившаяся, фреска показывала ангела, сжимающего меч. Статного, сильного, смотревшего перед собой невероятно синими строгими глазами — будто видя всех насквозь. Тёмные волосы струились по плечам, рассыпавшись крупными кудрями… И не сказать, что Михаил был сильно похож на это изображение, но ни Лена, ни он сам, ни за что бы не сумели его перепутать. — Пойдем, — девушка потянула Михаила чуть дальше, к небольшому столику, за которым сидела скромная бабушка, каких сейчас уже не встретишь. Ведь правильные бабушки в современном мире — буквально вымирающий вид. — Добрый день, — поздоровалась Лена, понимая, что пришибленный Михаил сейчас мало что соображает. — Мы звонили, я приезжала… Мы венчаться. — Здравствуйте, детки. Елена и Михаил, не ошиблась я сослепу? — женщина чуть растеряно улыбнулась, прочитав что-то в потрепанной тетрадочке. — Нет, все верно. — Проходите, отец Дмитрий сейчас подойдёт, — сказала бабушка и испарилась в коридорчике, ведущим куда-то вглубь хозяйственных помещений. Для Михаила весь обряд проходил будто в тумане, мозг выхватывал из реальности только обрывки: как горячий воск стекает с венчальной свечи, обжигая пальцы; как дрожат руки, надевающие на палец кольцо; как давит на лоб венец, словно весит добрый десяток килограммов. Он словно проснулся, когда священник повёл их вокруг аналоя. Михаилу казалось, что иконы Спасителя смотрят на него, прожигают взглядом и укоряют… И тогда падший ангел мысленно заговорил с Ним. «Я помню Твой взгляд в тот день, когда отрёкся от Тебя. Когда сказал, что мне опротивели гнилые ангелы. Помню боль в Твоих глазах, в моем сердце ты ожидал увидеть праведный гнев, а увидел ярость и злобу. Сам себя предал, предал свой Дух и своего Отца. Нет, не жалею о том, что покинул Рай. Но теперь я понял, что пройдя долгий земной путь, стал другим. Прости меня, Отец, прости непутёвого сына…» Они вышли из храма спустя час. Лена несла в руках две завёрнутые в желтоватую бумагу иконки. Только на прохладном ветру Михаил понял, что рубашка на нем насквозь мокрая — то ли от храмовой жары, то от ужаса, он вспотел, как грешница в церкви. Хотя, по сути, так оно на самом деле и было. Только грехи за его душой водились куда более серьёзнее обруганной соседки… Лена стащила с головы платок и уткнулась Михаилу в грудь, коротко всхлипнув. Они стояли под ласковым майским солнцем, девушка вцепилась в своего мужа как в спасательный круг и ревела навзрыд, вытирая слезы об ткань и без того настрадавшейся рубашки. — Лена, Леночка, родная, не плачь, — взмолился Михаил, подумавший, что девушка плачет из-за его отстранённости во время обряда. — Прости меня, дурака… — Это ты меня прости. Они заберут тебя у меня, и я снова останусь одна, — всхлипывала девушка, одной рукой вцепившись в рубашку Михаила, а другой — прижимая к груди свёрток. — Что? Ты о чем? Никто-никто у тебя меня не заберёт! — Михаил взял лицо девушки в ладони и осторожно поцеловал в лоб, стирая слезы со щёк Лены. — Миша, мы когда иконы целовали, у тебя нимб над головой был, — прошептала девушка, глядя ему прямо в глаза. — Едва заметный, беленький такой… Я подумала сначала, что свет причудливо падает, а потом поняла. Михаил дёрнул уголком рта и прижал её к себе крепко-крепко. И шептал, шептал ей в светлую макушку, что никто никогда не заставит их разлучиться. И даже Царствие Небесное у них будет одно на двоих… — Некому было рассказывать, да и не хотелось, как нашкодивший ребёнок не рассказывает о своих пакостях, пока их не заметят, — продолжил Михаил. — А сегодня понял, вдруг, что хочу, чтобы ты знала все. Потому что я признаю свою вину. Представляешь, понадобилось для этого чуть больше трёх тысяч лет. Тугодум у тебя муж, Лен. Лена перестала гладить его руку и извернулась в его объятьях, оказавшись лицом к лицу. — Рассказывай. Все, что хочешь и можешь рассказать, — попросила она, касаясь губами обнаженного плеча мужчины. Михаил хмыкнул и целомудренно поправил задравшуюся ленину майку — его майку, к слову. — И откуда ты у меня взялась, такая понимающая? — чуть улыбнулся мужчина. — Фр-р, — выразила своё негодование девушка, тряхнув русой чёлкой. — Завелась в квартире, как тараканы. Рассказывай. На какое-то время в квартире воцарилась тишина, нарушаемая только едва слышным уличным шумом и мерным гудением холодильника на кухне. — Я был главой Светлого войска, сколько себя помню. Я сотни раз умирал на полях битв с темными тварями, что рвались в ворота Рая. И сотни раз приходил в себя на руках Отца, как маленький мальчик. Всегда с чистой душой выступал против сил Зла. Ты бы видела мои крылья… Крылья Гавриила по сравнению с моими — просто куриные… Огромного размаха, ослепительно белые. Я скучаю по ним. А потом я сам поселил в себе темноту. Все мы, ангелы, как дети. Легко перенимаем то, что видим… Особенно зло. Он замолчал, и встревоженная Лена приподнялась на локте, целуя мужа в подбородок. Она сейчас была словно большой ласковый котёнок, который хочет понять и утешить. И пусть она много не понимала и ещё большего не знала из Другой жизни Михаила, она искренне хотела понять. — Как это случилось? Какое зло? Я уже поняла, что оно бывает разное… — Я усомнился в справедливости Отца. Стал сомневаться в Его решениях и думать над приказами. Все началось с девушки, смертной, я наблюдал за ней. Ее звали Аканта. У неё сначала умерли мать и отец, потом муж не вернулся с войны, следом родился мертвый ребёнок… И я задумался — а за что ей все эти страдания? И ведь такой случай не единичный… И подкатилось, как снежный ком. Пиком всего стали переговоры Ада и Рая. Мы делили между собой души. Подло распределяли сферы влияния. И это стало последней каплей. Я высказал Отцу все, что думаю. И он принял решение. На глазах всех ангелов мне отрубили крылья и сбросили на землю человеком. Бессмертным, но глупым. Я помню первые месяцы, ставшие адом. А ещё помню улыбку Гавриила в тот момент, когда он первый раз взмахнул мечом, и перья окрасило кровью. Михаил прикрыл глаза, вспоминая, кадык его судорожно дёрнулся, будто мужчина пытался сглотнуть мешающий в горле ком. Бывший ангел чуть отстранился от Елены, поправил сползшее одеяло и снова прижал её к себе. — И теперь я здесь. — Я рада, что ты здесь, — просто ответила Лена, потираясь носом о его колючую щеку. — И не страшно даже то, что тебе там просто хренталион лет, плечи твои припорошены мудростью веков, а в ванной ты каждое утро запираешься, будто проводишь там заплыв через Ла-Манш. Я рада, что ты вот такой, какой есть, безумный археолог, преподаватель истории, и ещё тысяча профессий. Я очень рада, что ты рядом. Они оба замолчали, Михаил ласково поглаживал её по спине, не спеша продолжать разговор, и Лена, чуть повозившись, заснула, собственнически положив руку на талию мужа. Потом она все равно, ворочаясь во сне, повернулась к нему спиной и спихнула куда-то одеяло. А Михаил все лежал без сна, глядя на потолок над собой. Понял, что сейчас уснуть все равно не получиться, и, осторожно встав, ушёл на кухню. Зашумел включённый чайник, шлёпнулся на стол кусок сыра, вынутый из холодильника. Ноутбук, включаясь, выдал приветственное сообщение. Когда в коридоре за его спиной послышались шаги босых ног по полу, он уже знал, кто идёт. — Чаю налить? — поинтересовался он у смешного рыжего Серафима, который никак не мог уместить свои шесть крыльев в маленькой кухне. — Откажусь, — улыбнулся ангел, в волнении запуская пятерню в лохматую рыжую шевелюру. — Я с поручением, учитель… — Нет, Ориэль. Я ни тебе, ни другим больше не учитель. Статус затерялся в пыли столетий, — усмехнулся мужчина, отпивая из чашки и ничуть не смущаясь Серафима, который, наоборот, от волнения был готов чуть ли не выдирать перья из красных крыльев. — Как Вы тут? Неужели не сошли с ума за столько лет прибывания среди людей? — Ориэль неловко повернулся и чуть не снёс микроволновку с подставки. — Отчего? Человечество находится в постоянном движении, пусть медленном и оттого не видимым с небес. Но мир не стоит на месте, я к нему привык, он нравится мне. Может дело в том, что я с самого начала своей жизни был слегка тю-тю? — от слов Михаила ангел покраснел ещё сильнее, хотя больше, казалось, уже некуда. Но вот он посмотрел куда-то вверх, кивнул и стал предельно серьёзным. — Зовут и напоминают, — пояснил он. — Отец тебе все прощает. Вам с Еленой все прощено. Все грехи сняты и забыты. — Что? — Михаил дёрнулся и опрокинул чашку на стол. Горячий чай закапал на пол, растёкся по столешнице, предательски подбираясь к ноутбуку… Михаил хотел бы ещё многое сказать, но Серафим, воспользовавшись его замешательством, уже испарился. Только на микроволновке лежало длинное белое перо в бурых подтеках. Оставлено как напоминание? «Второй ряд маховых перьев правого крыла», — мгновенно узнал Михаил, едва взяв его в руки. Осторожно пройдя в комнату, он приоткрыл стеклянную дверцу шкафа и положил перо за венчальными иконами. А потом вернулся на кухню и прислонился разгоряченным лбом к холодному стеклу. Там, за окном, лениво поблёскивая надписями «В депо» и сыпя искрами, уползали с улиц последние сонные трамваи. В кровати, уже видя цветные сны, спала женщина, ради которой Михаил готов ещё раз выступить против всех и снова пройти этот путь до конца.