Достучаться до миров

      Стража сопроводила узника до самых покоев, и когда за заключенным закрылись тяжелые золоченые двери, конвоиры привычно разместились по обе стороны от входа. Лафейсон остановился в центре комнаты, едва эйнхерии скрылись в коридоре и, нахмурившись, прислушался к сумбурному потоку мыслей в собственной голове. Просочиться в сознание девушки обычно хлопот не доставляло, но сейчас она словно блокировала свои мысли, думая о чем угодно, только не о том, что волновало трикстера, будто решительно вознамерилась скрыть от него нечто важное.       Девчонка думала — даже странно — о воительнице, подружке Тора, отчего-то злилась и всеми силами подавляла мысли о Локи, когда они, так или иначе, всплывали в голове, рассуждала о самом громовержце и о своем обмане. О нем она, к слову, думала больше всего, а будущий царь к полному недоумению Лафейсона симпатизировал девушке, и тот факт, что приходилось лгать прямо в глаза Богу грома, несомненно, сильно ее беспокоил. Для трикстера такие муки совести были чуждыми. Он вовсе не понимал, откуда у девчонки взялась такая скорая привязанность к Тору и его своре, и тем более не понимал, как можно так убиваться от предательства тех, кто при первом же удобном случае, не дрогнув, вычистит все твои воспоминания о себе. Но проницательная землянка к своей беде осознавала, что на все воля Всеотца, и, возможно, будь сейчас царем сам Тор, он бы в первую очередь приказал испепелить пакт: «О не допуске смертных в Асгард», ибо у самого имелись за душой шашни с земной женщиной.       Именно по этой причине, как рассуждал сам Локи, подруга его далекого детства сразу прильнула к компании старшего брата и так яро возненавидела самого Одина. Не то чтобы Лафейсон менжевался о судьбе девчонки, но судя по богатому опыту, ненависть к хранителю девяти миров еще никого до добра не доводила. О неведомых ранее чувствах, что возникали, когда он отмечал, как девушка расслабляется рядом со старшим братом и его друзьями, и как, напротив, даже дышать боится от страха рядом с ним, Бог обмана старался не думать.       Поток бессвязных дум внезапно прерывается. Трикстер раздраженно поджимает губы. Девчонка вновь ослушалась и сняла браслет, он был как всегда прав: она не хочет делить с опальным принцем свои мысли, а значит, в них все же есть нечто запретное. Предсказуемая женская натура не позволяет взять под контроль собственное сознание, нужно все обдумать, осмыслить, а лишние свидетели этому процессу ни к чему.       Внезапно тяжелые двери в покои снова распахиваются, и Лафейсон нервно закатывает глаза, даже не оборачиваясь, понимая, кто пожаловал в его опочивальню: — Надо же, сам могучий Тор — мой названный брат, — он уже привычно добавляет и без того ядовитому голосу больше сарказма и по-прежнему не поворачивается. — Неужели решил по собственной воле навестить своего проклятого младшего брата? — Локи, я пришел не отношения с тобой выяснять, — заготовленная заранее фраза. Трикстер ухмыляется, не моргает, вспарывая взглядом, бесконечный лазурный купол, что распростерся за панорамным окном. В голосе громовержца очевидная усталость, кажется, направляясь в покои узника, старший принц сразу понимал, что столкнется здесь лишь с ледяным равнодушием и колкими комментариями: — Для чего же ты здесь, сын Одина? — безучастно справляется Лафейсон и, наконец, разворачивается на пятках, брезгливо рассматривает, почтительно склонивших головы перед будущим царем стражников. — Разговор есть, — кратко отвечает громовержец и, не дожидаясь приглашения, которое, вероятно, не поступило бы, переступает порог. Входные двери моментально прикрываются за спиной принца: — Разговоры — не наша сильная сторона, брат мой, — подмечает трикстер, скучающе рассматривая руны на оковах. Тор подпирает плечом дверной косяк и исподлобья смотрит на израненные кисти младшего брата: — Пришел выразить свою жалость, или, быть может, преподнести извинения? А то я уж было решил, что асгардские шлюхи, коих ты мне пачками таскаешь, и есть твои жалкие подачки, дабы загладить свою вину, — Локи выгибает бровь. — Неужели, наконец-то, проснулась совесть спустя… сколько я уже под стражей? — Отец предлагал зашить твой язвительный рот, я убедил его, что в этом нет необходимости, теперь вижу, что ошибся. — Вся твоя жизнь состоит из ошибок, Тор, пора привыкнуть. — Тем не менее, мою комнату не патрулируют сутками пара облаченных в доспехи эйнхериев. Трикстер фыркает, а затем широко улыбается, распахивая, потемневшие от плохо-скрываемой злости глаза и выплевывает: — Ряженые шуты, они не видят даже собственных мечей перед своим носом. — Брат, неужели ты наивно полагаешь, что я не знаю о твоих проделках? — теперь уже улыбается довольный собой Тор. — Не знаю о ночных похождениях по дворцу, об иллюзиях, что ты создаешь, несмотря на ограничения в магии, или, быть может, я не знаю о твоих прихвостнях, что желая заработать, идут против воли царя и добывают для тебя ингредиенты для запретных экспериментов? Лафейсон замолчал, настороженно глядя на сводного брата: — Что? — громовержец пожал плечами, по-прежнему ухмыляясь. — Наконец-то прикусил язычок? Трикстер быстро берет себя в руки, терпеливо кивает, а затем высокомерно вскидывает острый подбородок. Как минимум в словесных перепалках Богу обмана равных нет: — Браво, Тор, и что же ты не доложил своему отцу, или привычно не размазал слабого без магии, закованного, пропащего братишку по стенам? — Боги, брат, — старший принц нервно закатывает глаза. — Когда до тебя, наконец, дойдет, что я всегда был на твоей стороне, всегда! Ты хоть представляешь, сколько раз мне пришлось выгородить тебя перед отцом? Бесчисленное множество раз замести за тобой следы, чтобы он ничего не узнал и не бросил тебя в самую глубокую и промерзлую темницу под Асгардом! — А-а, ты пришел за моей благодарностью, сын Одина, — тонкие губы вновь скривились в желчной ухмылке. — Не сегодня, брат, твои продажные девки, конечно, хороши, но не настолько, чтобы я распылялся пред тобой в благодарностях. — Глупый, — громовержец, совсем уж устало качая головой, проводит рукой по волосам. — Локи — ты мой брат, мы выросли вместе, и что бы нас ни разделяло, это останется неизменным: я всегда был за тебя, возможно, в детстве все выглядело несколько иначе… — В детстве?! — жестокий смех заполняет комнаты холодом, Тор чувствует, как от него волосы на загривке встают дыбом. — Я всегда был лишь твоей тенью: невзрачной, незамеченной никем, тенью, что пичкали всю жизнь ложью, и после всего, что было, вы удивляетесь, почему мы сейчас стоим здесь? — В детстве все выглядело несколько иначе, — продолжает старший царевич, не обращая внимания на всплеск брата. — И я буду тысячи лет виновен пред тобой за свое неучастие, эгоизм и безразличие к твоей боли, Локи, и я не прошу за это прощения, потому как такое нельзя простить… Лафейсон вновь молчит. Он впервые за многие века не знает, что ответить старшему брату и — о, ужас! — теряется: — В том, что произошло и происходит с тобой, есть и моя вина, брат мой, — Тор переходит почти на шепот. — Я никогда не желал тебе такой судьбы и, глядя на то, каким ты стал, я чувствую за это ответственность…и наш отец чувствует, чтобы ты о нем не думал. — Один забрал у меня все, — шипит, наконец, трикстер, отчаянно сжимая пальцы в кулаки, и царапает ногтями кожу на ладонях. — Все-то светлое, что было в моей жизни, он отнял у меня! Лафейсон выдыхает. Его было очень трудно вывести из душевного равновесия, но по иронии судьбы именно громовержцу это удавалось лучше всего: — Ты прав, — Тор кивает, натянуто улыбается, поджимая губы, и скрещивает руки на рельефной груди. — Разговоры — это не наше… — Я говорил, — мрачно заключает трикстер, исподлобья поглядывая, на слишком вымученную улыбку брата. — К чему была эта тирада? — Я не хочу, чтобы все закончилось плохо, прошу тебя, — старший принц шагает навстречу брату. — Что бы ты ни задумал, Локи, отступись. — Задумал? — Лафейсон вскидывает брови и вновь широко распахивает глаза, выглядит почти невинно. — Оставь девчонку в покое, — Тор, кажется, тоже начинает терять терпение, воздух едва не искрит от наэлектризованности, а обычно ясные голубые глаза приобретают оттенок грозового неба. — Пусть возвращается в Мидгард, забудет все, что было с ней, хватит человеческих жертв… — А ты оставил в покое свою смертную, брат? — напоминает трикстер. — Забрал у нее воспоминания о себе? — Это другое… — От чего же? Другое, потому что — твое? — Потому что я любил Джейн Фостер, Локи, а для тебя Самина — очередная игрушка, не более, часть твоего очередного безумного плана! — Ошибаешься… — Лафейсон едва ли не рычит. — Снова и снова ошибаешься, сын Одина, что ты можешь знать обо мне? — Я знаю, что смертные для тебя — все равно, что проклятие, знаю, что будь твоя воля, ты уничтожил бы всех людей поголовно, жизнь человека для тебя — ничто, пустое. — Согласен, ты хорошо меня знаешь, брат, похвали себя за это, как ты любишь. — Можешь сколько угодно брызгать ядом, ты всегда так делаешь, когда аргументы заканчиваются. — Боги, что за ребячество… — трикстер закатывает глаза, вновь отворачиваясь от брата. — Я предупредил тебя, Локи, не трогай смертную, хватит с нее, завтра Самина подвергнется очищению и отправится домой, и ты не посмеешь мешать этому. — Слушаюсь, Ваше величество, — шипит Лафейсон и косится на брата из-за плеча, улыбаясь нахально, безумно. — Мне более нет дела до человеческой расы, они прекрасно справятся со своим вымиранием и без моего участия. Тор не отвечает. Неопределенно машет рукой, кажется, разочарованно качает головой и, развернувшись, спешно покидает покои младшего брата, бурча что-то про заключительное испытание Бифреста. Локи все равно. Он по-прежнему испепеляет изумрудным взором вечный небосвод за окном, прикусывая губы. Слова брата вспарывают старые раны в, казалось, закостеневшей душе, и она вновь отчаянно ноет от боли, но даже наедине с собой трикстер не позволяет, ни одному мускулу на лице дрогнуть, лишь еще шире растягивая губы в сумасшедшей улыбке.       Бог обмана даже почти не соврал. Обхитрил, как всегда, наивного старшего братца на несколько шагов, но не обманул. Ему, в самом деле, не нужна зашуганная, пугающаяся собственной тени, и тем более его самого смертная со странным, совершенно неподходящим ей именем Самина. Трикстеру нужна его Эвелин — взбалмошная девчонка, что скрашивала своей компанией одинокое детство, знала все его тайны, понимала и главное — принимала всю его совсем не детскую боль и обиду, потому что сама чувствовала нечто подобное. Он же взамен делился своими знаниями о магии, которой так не желали учить дочь мать и отец, разглядев в наследнице, лишь хорошенькую партию на выданье. Ему нужна далеко не смертная человеческая женщина, а княжна, в жилах которой мирно спит великая сила, и доступ к ней сокрыт в невзрачной серебряной безделушке, коей она, по незнанию, так опрометчиво раскидывается направо и налево, наследница престола, что по воле злодейки судьбы, так и не стала Великой княгиней Белого города.       Лафейсон бегло осмотрел оковы, отмечая, как от нетерпения дрожат длинные пальцы. Она даже не подозревает, что освободится главный асгардский узник, не только благодаря книгам, что разыскивала она, но и во многом благодаря ее силам, которые, не смотря на свой глубокий сон, так напитали ее покои. Сейчас главное сделать все правильно и направить эту силу в нужное русло. Трикстер до сих пор слабо верил в удачу и, в круто обернувшуюся, наконец, в его сторону судьбу, которая так вовремя послала ему спасение в лице старой подруги, благодаря чему, все поставленные перед самим собой цели, что давали все это время стимул к жизни, становятся плевым делом.       Давным-давно княжна беспрекословно слушалась его, следовала за ним безмолвно и доверчиво, остается, надеется, что с возрастом ничего особо не изменилось, а судя по тому, как легко она соглашается на любые авантюры, взамен на нужную информацию, Лафейсон сделал вывод, что проблем не будет. Всего-то, знать за какие ниточки дергать, а уж это Бог коварства и обмана умеет, как никто другой.       Главное, самому сохранить холодный рассудок — это беспокоило трикстера больше всего. Привязанность, благодарность, радость от осознания, что по-настоящему близкий человек, которого насильно отняли так давно, вновь рядом, и другие, подобные этим чувства, обычно чуждые для ледяного сердца полукровки ётуна, плохо поддавались контролю. Совсем не поддавались, если она находилась слишком близко, испуганно взирала теплыми ореховыми глазами, такими же, как много лет назад, или показывала, до пульсирующей боли в груди, знакомый колючий характер, когда в одно мгновение забывала про свой страх и требовала ответы — все это сбивало с толку и, несомненно, пугало.       Как в одном создании могут настолько гармонично уживаться столь противоречивые друг другу особенности: молчаливая покорность, и что самое волнующее — непоколебимая решительность? Трикстер против воли изогнул губы в ухмылке, припоминая, как чуть ранее за завтраком почтительное молчание девушки не выдержало натиска огненного темперамента. Что сказать, даже он сам — Локи, немало удивился и позабавился, наблюдая, за вмиг растерявшим самообладание царем. Да взять даже их столкновения, в которых она, изначально, едва не дрожа от страха, в следующее мгновение, вдруг начинает язвить и даже позволяет себе отпускать над Богом шуточки, словно из-под незнакомой на первый взгляд наружности смертной, вдруг проявляются знакомые с детства черты.       Лафейсон хмурится, вдруг осознав, что уже слишком долго неподвижно стоит в центре, сокрытой в тени комнаты, и теперь с некоторым замешательством думает о нежеланной двусторонней связи и о том, как вовремя невозможная девчонка сняла треклятый браслет. О появлении этой самой связи он не рассуждает, трикстер знает, что зародилась она еще в далеком детстве и вела потерянную княжну к нему все эти долгие годы.

***

Skylar Grey — I'm Coming Home

Tell the world that I'm coming home Скажи всему миру, что я возвращаюсь домой. Let the rain Пусть дождь Wash away Смоет All the pain of yesterday Боль прошлого. I know my kingdom awaits Я знаю, моё королевство ждёт, And they've forgiven my mistakes Там прощены мои ошибки. I'm coming home Я возвращаюсь домой, I'm coming home Я возвращаюсь домой. Tell the world I'm coming Скажи всему миру, что я возвращаюсь домой.

***

      Город из белого камня, возведенный на равнине бескрайней долины, что покоится в объятиях, подпирающих небосвод гор, утопает в восходящих солнечных лучах. Южные стены дворца ласкают лазурные воды реки Танаис, а вдали виднеется белоснежный берег Черного моря. Дворец с сияющими куполами и пиками на них, что царапают само небо, любовно обдувается ветрами, пришедшими со всех сторон света. В городе правит воздушная стихия: непокорная, первородная, и ветра наполняются здесь своей первозданной силой, прежде чем разлететься обратно по миру.       В одной из комнат дворца склонился над подвесной плетеной колыбелью мужчина. Глаза его добрые, с хитрецой, длинная густая борода аккуратно заправлена в бордовый камзол: — Ньёрд, имя, право слово, странное, ты уверен, что хочешь назвать свою дочь именно так? — Женщина, прекрати манипулировать своим князем, я принял решение, когда княжна еще ждала своего часа в утробе. Мать с мягкой улыбкой закатывает большие ореховые глаза и устало присаживается в мягкое кресло, бросая взор, на страницы открытой наспех книги: — Предрасположенность к жизни подвижника, — читает она, стараясь придать своему голосу больше скепсиса. — Человек способен на жертву даже не ради какой-то высокой цели, а просто потому, что может себе это позволить, должен быть кто-то, к чьим ногам можно бросить весь мир, а иначе жизнь не будет иметь смысла… Ньёрд усмехается в бороду: — Ты все усложняешь, моя дорогая Фрейя, это имя можно перевести всего одним словом — сияние, или красота, как будет тебе угодно, — мужчина неопределенно машет рукой и вновь с нежностью смотрит в колыбель, на личико мирно спящей новорожденной девочки. — Пустое все это — искать смысл в именах. Женщина вновь хочет возразить, но в этот момент в детскую, словно вихрь влетает мальчишка лет шести. Каштановые волосы, отросшие почти до плеч, растрепались от долгого бега. — Где она? — волнительно спрашивает он, едва дыша и, не дожидаясь ответа, подлетает к люльке, переваливается через плетеные бортики. — Фрейр, тише! — шипит мать, укоризненно глядя, на ставшего внезапно таким взрослым в ее глазах сына. — Твоя сестра спит. — Сын, как тебе имя Эвелин? — спрашивает мужчина, искоса поглядывая, на измотанную долгими родами княгиню. — Довольно необычно для наших мест, — подумав мгновение, замечает мальчик, а затем открыто улыбается. — Мне нравится. — Вопрос решен юным князем! — полушепотом восклицает мужчина, восторженно вскидывая руки в стороны. — Тем более, любовь моя, нашему сыну имя выбирала ты, спешу напомнить тебе о нашем уговоре, касательно следующих детей… Княгиня с улыбкой качает головой, признавая свое поражение, и поднимает руку, прерывая мужа: — Как вам будет угодно, мой князь. Мальчик не обращает никакого внимания на шутливые пререкания родителей и вновь осторожно заглядывает в колыбель: — Эвелин… — шепчет он, и едва касаясь, проводит пальцами по румяной щечке. — Я буду охранять тебя, сестренка, обещаю.

***

      Сегодня в Белом граде праздник. Старший сын Великого князя отмечает свое пятнадцатилетие. Дворец полон самых разномастных знатных гостей, некоторые прибыли даже из других миров, дабы выразить свое почтение юному князю. Девятилетняя Эвелин на дух не переносит подобные празднества, нет в старшем брате она, конечно, души не чает, но в моменты, когда ему уделяется столько внимания, он становится воистину невыносимым: — Ты же знать не знаешь всех этих людей, о чем ты с ними болтаешь? — негодует девочка, едва заметно наклоняясь к брату. Дети стоят в стороне от толпы у одной из мраморных колонн. Фрейр как никогда собран, его осанка, как всегда идеальна, а белоснежный камзол с золотым шитьем — совершенен. Эвелин нелепо переминается с ноги на ногу в ужасно неудобных туфлях, от которых наверняка останутся мозоли, и незаметно старается ослабить тугой корсет, проклиная про себя все на свете, в том числе тех, кто придумал мучить маленьких девочек этим ужасным изобретением для тонкой талии. Да кому она нужна, если дышать совершенно нечем? — Когда-нибудь я стану Великим князем, сестренка, и эти знакомства могут оказаться полезными, — парень вытягивается, поправляя, и без этого царскую осанку, и бросает брезгливый взгляд на сестру. — Прекрати сейчас же дергаться, ты нас опозоришь. — Я не виновата, мне воздуха не хватает! — шипит девочка, отчаянно дергая за шнурок, впрочем, безуспешно. — Выйди на балкон подышать, как делают все приличные девы, или возьми веер, в конце концов. Эвелин, наконец, сдается и обессиленно опускает руки по швам: — Скука, — выдыхает она, оглядывая зал безучастным взглядом. Юный князь поджимает полные губы, пряча улыбку, и с довольным видом подначивает: — Ну, тебе не о чем волноваться, в твоей жизни еще будет веселье, ибо выходить замуж по расчету за престарелых заморских князей — ужасно увлекательно. Эвелин свирепо глядит на старшего брата снизу вверх: — Я никогда не выйду замуж! Парень безразлично пожимает плечами: — Придется, милая, Ванахейму нужны наследники. — Вот сам их и заводи! — девочка вспыхивает, краснея до корней волос: — О, нет, сестренка, для меня это слишком весело. Эвелин не сдерживается и показывает брату язык.       Молодого князя вновь отвлекают послы из Лессальвхейма, и, окончательно заскучав, княжна решает все-таки последовать совету брата и выйти на балкон, насладиться свежим ночным воздухом. Внезапно взгляд цепляет нечто темное. Тень мелькает между колонн и затаивается, обнаружив наиболее удачное укрытие. Эвелин хмурится и храбро направляется прямо к неизвестному.       Тень к удивлению девочки оказывается незнакомым мальчишкой, что сейчас пригнувшись, с любопытством и восторгом глядит на праздник: — Кто ты, и что тебе здесь надо? — твердо спрашивает она, одергивая парня за рукав черной шелковой рубашки. Паренек, немногим старше княжны, вздрагивает от неожиданности и смотрит на незнакомку большими удивительно зелеными глазами без тени страха, скорее раздраженно, будто она вмешалась в донельзя увлекательный процесс…

***

— Врешь! — Княжне не доверяешь? — девочка закрывает рот ладошкой, сдерживая хихиканье. — Откуда тебе это знать? — мальчик смахивает с лица непослушную угольно-черную прядь волос и заинтриговано смотрит на новую знакомую. Эвелин фыркает и, вздернув аккуратный подбородок, гордо отвечает: — Мой отец был в Мидгарде, он мне и рассказал! — Боги, какие люди странные… — парень приглушенно хихикает в ответ. Новые знакомые растянулись прямо на полу самого дальнего от тронного зала балкона и теперь увлеченно обсуждали небылицы о девяти мирах. Эвелин с наслаждением вытянула босые ступни, откинув ненавистные туфли в угол: — А подарки они складывают в носки и вешают их над камином, — добавляет девочка, заканчивая свой занимательный рассказ о странном земном празднике, с таким же странным названием — Рождество. — В моем городе зимних праздников не бывает, — отчего-то загрустив, замечает мальчик. — Моя родня как огня боится снега, и затянувшейся зимы… — И это людей ты странными называешь? — девочка игриво выгибает бровь. Паренек пропускает замечание мимо ушей и поднимается на ноги, отряхивая кожаные штаны: — Мне пора домой, иначе отец разозлится, что долго отсутствую. Эвелин поднимается следом, напрочь забыв про свою обувь: — Как кстати тебя зовут? Мальчик хитро улыбается, вновь убирая с лица отросшие локоны, и задиристо щурится: — Если встретимся еще раз, обязательно представлюсь.

***

— А вот это похоже на феникса, — Эвелин указывает пальчиком на пухлое белоснежное облако и немного наклоняет голову, меняя угол обзора. — Или на курицу, смотря как посмотреть… — С Богами обычно так же, — совсем рядом слышится короткий смешок. — Наружность феникса, а как узнаешь ближе… Девочка хихикает, щурясь от ярких, обжигающих кожу солнечных лучей. Они расположились на примятой, высушенной летним зноем траве, на опушке леса недалеко от дворца в Белом городе. Эвелин более не приставала к новому другу, расспрашивая того о происхождении и настоящем имени, это было не столь важно, важным было то, что вместе им было невероятно весело и просто хорошо.       Судя по рассказам друга, а Эвелин без сомнения считала его именно другом, в родном мире сверстники не жаловали его, предпочитая общество старшего брата. «До боли знакомо, — тоскливо думала девочка». Совпадение, или нет, но в Белом городе у Эвелин так же не было настоящих друзей. Многие пытались подружиться, но только лишь для того, чтобы в итоге подобраться ближе к Фрейру, даже девчонки, которые, не скрываясь, пускали слюни на старшего брата маленькой княжны. Эвелин не разделяла их восторгов. Брат как брат, ну будущий Великий князь, ну и что с того, а как захочешь поговорить, разговоры только лишь о государственных делах… «Не феникс — Курица!» Девочка захихикала, и друг заинтересованно приподнялся на локтях, пытаясь понять, что так развеселило подругу: — Ты чего там смеешься? — Думаю о своем брате. — Я тоже. — И как? — Лично я думаю, как было бы, наверное, хорошо, если бы родители остановились на одном ребенке… — Ты же младший, — девочка выпрямляется, усаживаясь удобнее и, подогнув ноги, укладывает голову на острые колени. — Разумеется, если бы я родился вперед, — мальчик выгибает бровь. — Тогда, да, — девочка кивнула и вновь захихикала. — В таком случае я была бы единственной наследницей престола, и меня обучали бы магии. Парень нахмурился, и задумчиво закусил щеку, отчего обозначились и без того острые скулы: — Родители думают только о том, чтобы удачно выдать меня замуж, — Эвелин фыркнула и раздраженно откинула, прилипшую к штанам травинку. — Представь себе, уже подыскивают удачную партию! Мальчик с сочувствием посмотрел на подругу и иронично заметил: — В вашей семье родиться девчонкой, было плохой идеей… — Вторым ребенком, — пояснила девочка. — Будь я первенцем, права наследия были бы у меня, а сейчас… остается надеяться, что мой будущий супруг будет не дряхлым эльфом. — Я слышал в Асгарде вполне симпатичные юные принцы, — друг, прищурившись от игривого солнечного зайчика, что скользнул по слишком бледному лицу, широко улыбнулся. — В моем мире наследник престола определяется по поступкам и намерениям, не так важно старший ты или младший, главное — быть достойным трона. Эвелин меланхолично пожимает худенькими плечиками: — Все равно, за кого меня выдадут, в любом случае все будет не по взаимной любви. — Любовь… — задумчиво протянул парень, приглаживая пятерней, торчащие во все стороны полночные локоны. — Все маленькие принцессы верят в любовь. — Я княжна, — девочка насупилась и обиженно поджала губы. — Принцесса даже звучит не так благородно. — А мне нравится, — парень вновь расслабленно откинулся на траву, подкладывая руки под голову. — Если хочешь, я благородно избавлю тебя от ужасной участи, прозябать вечность с уродливым эльфом. — Это как же, убьешь? — Эвелин хитро ухмыльнулась. — Нет, всего лишь стану твоим принцем, — мальчик повел плечом, закрывая глаза и подставляя лицо под горячие солнечные лучи. — Но только в том случае, если тебе на самом деле подсунут стареющего тролля. Девочка засмеялась и, последовав примеру друга, тоже улеглась на траву: — Поклянись на крови, что не бросишь меня, когда этот день настанет! — серьезно потребовала она, вытягивая маленький указательный пальчик к лазурному куполу неба. — Если потребуется, мы даже сбежим! — Естественно у меня будет условие, — так же серьезно отвечает парень. — С этой минуты я называю тебя принцессой, а ты не возражаешь. — Тогда ты — принц. — Согласен. — Вот и отлично. Эвелин не сдерживается и улыбается, ощущая, как блаженство растекается от кончиков пальцев и накрывает прямо с головой. Как же хорошо и спокойно…

***

      Эвелин сглатывает горькие слезы, пряча, раскрасневшееся лицо на коленях друга. Он молчит, внимательно слушая тираду оскорбленной до глубины души подруги и перебирает волну темных кудрей, поглаживает, успокаивая: — Это так нечестно! — всхлипывает девочка, зло, утирая соленую влагу с алых щек. — Фрейр изучает магию, а я должна, видите ли, посещать уроки танцев, Боги, какой бред! Парень не знает, чем помочь. Когда он сегодня утром отправлялся в Белый город, он думал, что будет жаловаться на непутевого братца, который в очередной раз не взял его с собой на охоту, но проблемы подруги, которые она выплеснула на него, едва увидев, оказались куда значительнее: — Почему я просто не могу изучать магию? Я же не претендую на трон! — девочка повернула голову, впиваясь в зеленые глаза своим заплаканным взглядом. — Быть может, это сделано для того, чтобы прямой наследник был более сильным, — парень пожимает плечами. — Или, чтобы в итоге не было разлада из-за трона между наследниками… Эвелин нахмурилась, и он рассеянно улыбнулся: — Ну, знаешь, всякое бывает, в таких случаях ваши законы вполне логичны, не обойти. — Даром мне этот трон не нужен, — насупившись, бурчит девочка и скрещивает руки на груди. Сегодня они скрылись от всех в лабиринте неподалеку от дворца на одной из каменных скамеек: — А что ты хочешь, принцесса? — мягко спрашивает друг, откидываясь на спинку скамьи. Эвелин закусывает губу, глубоко задумываясь, а затем ухмыляется и игриво смотрит на парня: — Может, ты мне скажешь, принц? Мальчик кивает, прищуривая изумрудные, одного цвета с изгородью, что сейчас окольцовывала детей, глазища: — Посмотрим правде в глаза, ты у нас не стандартная княжна, — он обаятельно улыбается. — Не хочешь выйти замуж за богатенького старого князя, хочешь изучать магию и совсем не желаешь носить корсет. Парень цепляет указательным пальцем рукав девичьей свободной льняной рубашки и наигранно укоризненно цокает: — Зато я буду жить дольше, чем все эти светские дамы, что задыхаются в оковах мерзкого изобретения. — А еще — какой ужас! — позволяешь себе носить штаны, что не дозволяется деве твоего сословия, — продолжает мальчик и переходит почти на шепот. — И водишься со странным гостем из другого мира, который не раскрывает своего происхождения, да еще и сбежать с ним вознамерилась! — Я просто не давлю на тебя, когда будешь готов, сам откроешься, — Эвелин подмигивает другу. — Мне не важно, кто ты, достаточно того, что нам вдвоем очень хорошо. Она вытягивает ноги, потягивается, разворачиваясь на спину, и глядит снизу вверх на друга: — А теперь перестань критиковать мои привычки! — Хорошо, не злись, — парень примирительно поднимает руки и ухмыляется. — Значит так, наверняка такая особа как ты хочет приключений, путешествий по далеким мирам, неизвестным галактикам, капельку опасности и, разумеется, силу, благодаря которой ты бы не подчинялась ни одному живому существу, ты хочешь быть свободной, Эвелин, ну и очевидно найти своего прекрасного принца, да чтобы все было обязательно по любви! — И откуда ты упал на мою голову такой умный? — девочка хохочет, закрывая, вспыхнувшее лицо ладошками. — Может быть, когда-нибудь я заберу тебя туда, — выдыхает мальчик и помогает подруге подняться. — А пока… Он вытягивает руку перед глазами подруги и концентрируется. По длинным пальцам мелькает изумрудное свечение, и прямо в центре ладони распускается удивительной красоты белый цветок: — Я могу лишь помочь пробудить данные тебе природой силы, — он сжимает пальцы в кулак, и цветок растворяется в воздухе зеленоватой дымкой. — Я, конечно, сам только учусь, но тем не менее…

***

— Отец явно недооценил твоих способностей, — с досадой замечает Эвелин, терроризируя клумбу с цветами, потемневшим от гнева взглядом. Друг уже несколько недель обучает ее магии, но пока самое удивительное, что получилось у девочки — это воссоздать иллюзию легкого ветра, что едва заметно качает радужные цветы в горшках: — Ему всегда мало того, что я делаю, — бурчит парень, восседая, на поломанном грозой стволе дерева. — Зато брат всегда на высоте. — Зато твой брат не владеет магией, а мне моего братца сроду не переплюнуть, — девочка едва не рычит, ощущая приступообразную боль в висках от напряжения. — Не горячись, а то вместо ветра вызовешь огонь и спалишь несчастные растения. Эвелин делает еще несколько безуспешных попыток, а затем фыркает и бросает бестолковое занятие, запрыгивая на ствол рядом с другом: — Тебе нужно отдохнуть, принцесса, усталость — злейший враг магии. Девочка согласно кивает и вдруг, на секунду задумавшись, ловко спрыгивает с дерева: — Есть идея, — сияя, произносит она. Друг выгибает бровь, меланхолично оглядывая, воодушевленную чем-то подругу: — Есть у меня одно безумно-красивое место, о нем не знает ни одна живая душа, как это я раньше тебе его не показала? — она задумчиво жует губу. — Но у меня условие. — Слушаю, — парень заинтригованно ухмыляется. — Ты, наконец, расскажешь мне, откуда ты, — заявляет девочка и торжественно протягивает руку. — Поклянись на крови! Друг привычным жестом смахивает с лица непокорные кучерявые локоны, спрыгивает со ствола дерева и, закусив губу, подходит к подруге, подозрительно взирая на предложенную ручку: — А стоит ли твое тайное место моей клятвы? — Княжне не доверяешь? — Эвелин хитро щурится.       Чуть позже дети уже наперегонки бежали в лесную чащу, и звонкий смех эхом отражался от многовековых дубов и растворяля в бесконечной синеве неба.       А ближе к заснеженным пикам гор синева тонула в ледяном северном сиянии. Небо над горизонтом несколько раз вспыхивало голубым светом, а с севера вдруг ощутимо подуло неведомым для этих мест морозным воздухом…

***

      Водоворот ярких воспоминаний никак не желает отпускать. Она только едва вынырнет из него, как из толщи океанских вод, сделает спасительный вдох, а он тут же засасывает обратно. Воспоминаний так много, что от них разрывает голову: боль, когда-либо пережитая и обиды, разочарования и страх, счастье и любовь. Целая гамма чувств разом, словно салют вспыхивает в сознании, и она отчаянно хватает ртом воздух, удерживая себя на поверхности, цепляется кромкой восприятия за зелень глаз, что горят прямо напротив, а пальцами за упоительную прохладу чужих рук.       Сплав горит на запястье, нестерпимо обжигает кожу, возвращает в реальность, но ощущения, такие реальные, снова и снова неудержимо, будто болотная топь, засасывают в чертоги, пробудившейся памяти. Она вспоминает все. Какого цвета глаза у отца, и какие гладкие волосы у мамы, как старший брат во время игры разбил ей нос в семь лет, а она, покрывая его, сказала родителям, что зачитавшись, споткнулась о брусчатку во дворе около белокаменного дворца. Вспоминает светлые стены в своей просторной комнате с панорамными окнами и невесомый балдахин над огромной кроватью, накрытой золотым покрывалом. Вспоминает ненавистные балы и толпы незнакомых людей, с которыми приходилось учтиво раскланиваться, потому что надо, все детские обиды на родителей, что решили все за нее, на брата, за то, что был таким, каким был. И, несмотря на все это, вспоминает, как безумно их любила, вспоминает и сгибается пополам от острой боли под ребрами, слишком ясно осознавая, как это все потеряла. А еще в памяти всплывает женщина, что ведет за руку по радужному мосту, что-то говорит об очищении воспоминаний, успокаивает. Мама. » — Даю распоряжение, доставить беженку с Ванахейма — мира, с которым мы уже долго воюем в Мидгард, предварительно стерев воспоминания, дабы не осталось угроз нашему миру, а так же в силу нежного возраста назначить смотрителя, или пристроить, дабы ребенок не погиб в чужом мире». Женщина, что все годы растила как свою родную дочь, скрывала страшную правду, берегла и вкладывала все силы, тоже оставила свою настоящую жизнь. Почему? Ради чего? Приказ Всеотца? Эвелин — настоящее имя, данное родным отцом, словно раскаленным железом, выжигают в мозгу, хочется кричать, но почему-то не выходит ни звука. Самина — глупости — имя даже не подходит для княжны. Никогда не подходило, и все вокруг это неосознанно замечали.       Она захлебывается, переполняющими чувствами, ощущает, как теряется в них и спешно цепляется за то, что осталось неизменным, несмотря на все годы в неведении. Она шла к истине все это время, неосознанно, не задумываясь, но подсознание само толкало к тому единственному, светлому, чистому, настоящему, что было в ее прежней жизни.       Магическая зелень напротив, слишком нереальная, не подобрать слов для описания, как не старайся, в глубинах зрачков как всегда таится нечто загадочное, не хватит и целой жизни, чтобы разгадать. Кончики теперь длинных, но по-прежнему непокорных волос, как и раньше, завиваются и, наверняка, все еще выводят хозяина из себя. Скулы обозначились сильнее, образ из-за этого приобрел угрожающий вид, раньше такое впечатление не складывалось… — Эвелин? Осторожно зовет он, и от явного контраста между привычным детским голосом, в еще не потухших воспоминаниях, и низким хрипловатым баритоном в реальности, она неосознанно вздрагивает: — Наверняка, у тебя сейчас вопросов больше, чем ответов… — Локи, — будто пробуя имя на вкус, произносит она, одеревеневшими губами. Непривычно. Странно. Не комфортно. Как вообще нужно реагировать на человека, которого ты катастрофически близко знал, кажется, миллион лет назад? Он такой же, как и раньше, или уже нет? Но он прав: вопросов, как ни странно, стало больше, чем ответов. И почему-то одним из первых против воли вырывается: — Ты что… сейчас поцеловал меня?