Достучаться до миров

Twelve Titans Music — Indestructible

      Прогнал сон навязчивый солнечный луч, что замер на умиротворенном бледном лице, скользнул до трепещущих ресниц и вынудил приоткрыть глаза.       После грозы, уже отгремевшей свое, воздух стал, словно обновленным: прохладным, искристым в лучах восходящего светила, пористые облака, будто свежие сливки накрывали лазурный небосвод, отгоняя за горизонт, пепельные хмурые тучи. На вершине холма стоял отчетливый запах озона, зелень вокруг преобразилась после утреннего ливня и, казалась такой сочной, что хотелось ступить босыми ногами на траву и собрать ступнями каждую капельку росы.       Девушка улыбнулась, чувствуя, как щекочет нос озорной солнечный зайчик, укуталась плотнее и вновь расслабленно прикрыла глаза, перебирая пальцами знакомую мягкую ткань. Закостеневшие в неудобной позе мышцы страдальчески дали о себе знать, и она поморщилась, вновь ерзая, в надежде все-таки занять более комфортную позицию и вздремнуть еще немного: — Я понимаю, что у тебя была веселая ночка, но ты спишь уже непозволительно долго, — насмешливый голос с переднего пассажирского сидения окончательно развеял манящую дрему, и Эвелин резко распахнула глаза, впиваясь взглядом, в светлую бархатную обшивку крыши: — Не хочу спускать тебя с небес на землю, но мы в розыске, а благодаря твоей темной стороне, что решила угнать машину, теперь уже даже в этом замызганном мире. Она повернулась на голос, пытаясь сфокусировать взгляд на его ядовитом владельце, чьи смоляные локоны небрежно рассыпались по спинке сидения. Желудок, кажется, принимавший пищу последний раз больше суток назад, шумно заурчал, и Бог, что лениво растянулся на переднем сидении, потянулся рукой к водительскому месту: — Я нашел поблизости только одну таверну, так что… — рядом с боком приземлился бумажный пакет, Эвелин едва успела зажать его рукой, прежде чем, он бы неизбежно рухнул на тканевые коврики. Девушка бросила настороженный взгляд на непринужденного трикстера и заглянула в пакет, думая почему-то, что сейчас оттуда выпрыгнет, не иначе, как ядовитая кобра. Но все оказалось до смешного безобидно: в упаковке покоилась пара пончиков и большой сандвич, правда, давно остывший: — Не гипнотизируй, не отравлено. Она подняла глаза и встретилась тут же в зеркале заднего вида с холодным алмазным взглядом: — Откуда у тебя деньги? — Эвелин не сразу узнала собственный, слишком хриплый голос. — Не помню, чтобы ты забирал из казино все свои миллионы… — На кой-они мне? — темная бровь метнулась вверх. — Забыла, с кем дело имеешь? — Забыла… — буркнула девушка, и вернула свое внимание к пакету, от которого исходил донельзя приятный аромат; желудок опять предательски свело. Она откусила маленький кусочек от сандвича, с трудом подавила в себе желание заурчать от удовольствия и просто качнула головой, ощущая, как благодарно отзывается дрожью, оголодавший организм: — Не налегай: плохо станет. Эвелин подняла глаза на Бога, на секунду прекращая жевать. Внутренний голос услужливо согласился: алкоголь на голодный желудок, а после, резкое поедание фастфуда — еще никого до добра не доводило: — Мне показалось, или это проявление заботы? — подначила девушка, и уголок ее губ дрогнул. — У нас нет времени разбираться еще и с твоим желудком, — трикстер подался вперед, из подстаканника выудил стаканчик, потянул напиток из трубочки. Эвелин поджала губы, сдерживая улыбку, что невольно вырисовывалась на губах от столь немыслимой картины: Бог обмана, газировка в бумажном стакане — нелепость: — Куда теперь? — поинтересовалась она, отщипывая еще небольшой кусочек. — Нужно добраться до тропы в Ванахейм. — Откуда ты столько знаешь о тропах? Лафейсон неопределенно пожал плечами: — У меня были века моей юности, чтобы изучить их. Девушка все же улыбнулась, взглядом пересекаясь в зеркале с хищными зелеными глазами: — Странные интересы для ребенка, не находишь? — Может быть, — тонкие губы дрогнули. — Но ловить в Асгарде было нечего, своих друзей у меня не было, но были друзья Тора, которые меня терпеть не могли, считали никудышным принцем и братом, остальные вовсе сторонились и побаивались из-за магии, неудивительно, что в такой атмосфере меня начало привлекать недоступное, а порой и запретное. — Но ты показывал Тору эти тропы… — заметила она, откладывая остатки сандвича в пакет и, наблюдая за реакцией, сейчас совершенно равнодушного выражения на лице Бога. — Показывал, — он кивнул, соглашаясь. — Для тебя было важно, делиться своими открытиями не с друзьями, или родителями, а именно с братом, — парировала Эвелин и невольно обхватила пальцами запястье, серебряное плетение оказалось чересчур холодным. Трикстер заметно напрягся: — Почему ты так хочешь понять мое прошлое? — спросил он, просверливая мрачным взглядом сливочные облака на горизонте. — Потому что мне так гораздо проще понять твое настоящее, — ответила девушка и наклонилась вперед, усаживаясь на самый край сидения, протянула руку и коснулась спутанных угольных прядей. Локи по наитию наклонил голову немного влево, прикрыл веки, инстинктивно поддаваясь ласке женских пальцев, и Эвелин с готовностью начала перебирать его локоны, аккуратно распутывать узелки: — В детстве мы были довольно близки, — наконец, признался он. — Но, несмотря на то, что нас растили в одинаковых условиях, я всегда чувствовал к себе… особое отношение Одина, про мать ничего не могу сказать, Фригга никогда не разделяла нас с Тором. Девушка нахмурилась, обводя взглядом, точеные черты лица опального принца и не смела, прерывать его тяжелую исповедь, лишь продолжала бессознательно гладить пальцами волосы, словно, таким образом, помогала божеству в его непростом признании: — Но сдержанность Всеотца ко мне была заметна невооруженным взглядом, — продолжал он, не решаясь, вновь открыть глаза. — Он потакал Тору во всем, не обращал внимания на его шалости, а зачастую, наказание за наши с братом проделки нес только я один. Лафейсон поджал губы и тяжело выдохнул, наклоняясь еще сильнее, и девичьи пальцы нырнули глубже в черные, как ночь локоны. Эвелин прикусила губу, аккуратно оцарапала ногтями затылок, мягко помассировала кожу на голове, и ласка эта, показалась настолько интимной, что девушка даже на мгновение задержала дыхание, утопая в волнах болезненной нежности к этому существу: — Один был сдержан и к моим успехам в обучении магии, тогда как за малейшие победы Тора восхвалял его, едва не боготворил, и мне отчаянно хотелось доказать ему, что я тоже чего-то стою, но что бы я не делал, как бы не старался в глазах отца стать равным старшему брату, я продолжал взрослеть в его тени… Эвелин ясно ощущала боль падшего принца так, словно она была ее собственной, но не позволяла этим чувствам завладеть собой, потому как понимала: Бог не приемлет жалости и не для этого сейчас приоткрывает завесу тайн своей души, а потому, лишь продолжала безмолвно свое действо, боясь даже пошевелиться, или резко дернуть рукой, дабы ненароком не прервать его, не добравшись, до самой сути всего: — А потом отец вручил Тору молот, и брат, разумеется, сумел поднять его. Один провозгласил его достойным наследником трона Асгарда, а я… Трикстер прервался и, наконец, решился открыть глаза, посмотрел на город у подножия холма и на выдохе процедил: — А я не смог поднять проклятый молот. Завистливый младший принц оказался недостойным. Он вновь замолчал, будто подавился собственными словами, а Эвелин вдруг мысленно вернулась на поляну у опушки леса, недалеко от Белого города, воскресила в памяти зной летней жары, пухлые, как сахарная вата облака, и обжигающие лучи Ванахеймского солнца, припомнила слова лучшего друга из другого мира: » — В моем мире наследник престола определяется по поступкам и намерениям, не так важно старший ты или младший, главное — быть достойным трона». Отчаянно захотелось встряхнуть понурое божество, внушить, что он ни в чем не виноват, вбить в голову, что зависть и корыстные намерения, пакости и жестокие шутки — это лишь итоговое поведение закомплексованного ребенка, который всего лишь хотел, быть не менее любимым, чем старший брат. Он привлекает к себе внимание, совершает порой немыслимые поступки, думая, что это поможет ему стать достойным в глазах отца и всех вокруг. Ребенок, что рос с надеждой, которой не суждено было оправдаться, годами беззаветно верил в слова своей семьи, а повзрослев, столкнулся с жестокой реальностью и научился лгать в ответ, превзойдя в этом искусстве всех.       Девушка вдохнула нагретый калифорнийским солнцем воздух и, поддавшись порыву, прильнула к переднему сидению вплотную, обхватывая со спины шею Бога руками, зарываясь носом в пряди его волос. Он вздрогнул от неожиданности, окаменел, но мгновение спустя расслабился, вновь прикрывая веки: — Мне очень жаль, Локи, — сдавленно произнесла Эвелин, опаляя дыханием, алебастровую кожу. — Очень жаль, что меня не было рядом с тобой в такие моменты, потому что, возможно, многого удалось бы избежать, если бы рядом был друг. Бог хмыкнул и на выдохе желчно произнес: — А не было, потому как Один решил, что приемный сын недостоин иметь друзей. — Брось, ты знаешь, что все было не так, — тихо пробормотала она, и незаметно втянула носом, пропитанный его терпким запахом воздух, почувствовала, как кружится голова, и обхватила божество чуть сильнее. — Один не мог пойти против своих же законов, даже ради сына не стал бы делать исключение. Трикстер горько рассмеялся: — Не все друзья Тора была асами, Эвелин… — тонкие губы скривились, и он озлобленно вопросил. — Подумай, как так получилось, что у будущего царя Асгарда, что все детство проводил с младшим братом: играл с ним, защищал от всего, вдруг неизвестно откуда появилась пара тройка закадычных друзей? Новая компания отвлекла его, заставила, лишь за пару лет забыть о любимом брате, и Одина, несмотря на закон, совершенно не волновало их происхождение, главное, что друзья уберегли возлюбленного сына от дурного влияния приемного. Эвелин отстранилась, наклоняя голову на бок, заглядывая в пустые, теперь уже бесцветные глаза: — Но, помимо того, что я не асинья, я еще и была дочерью врага Асгарда, думаю, в твоем случае, как раз эта причина послужила моей отсылке, а не закон: «Асгард для асов», — девушка нахмурила брови, продолжая. — Ты сам говорил, Всеотец на тот момент не знал, живы мои родители или нет, куда ему было, девать беглую княжну? Лафейсон фыркнул: — Узнать и вернуть родителям, таким образом, возможно, восстановив равновесие, между Ванахеймом и Асгардом. — Локи, Один — не глупец, мир он бы моим возвращением на родину не восстановил. — Один — горделивый старик! — вскипел трикстер и слишком резко дернулся. Эвелин на мгновение замерла, почувствовав, волны ярости, что исходят от Бога, но объятия не разомкнула, словно понимала, что, таким образом, сдерживает его гнев: — Ему жалко было тратить свое драгоценное время, куда проще было выбросить, якобы сиротку в чужой мир! Она хотела было возразить, но вдруг задумчиво нахмурилась и еще тише спросила: — Почему за столько столетий меня никто не нашел в Мидгарде? — Понятия не имею, быть может, все решили, что ты мертва, или Всеотец назло злопыхателям скрыл тебя, как это делаю сейчас я. — Ты знал, что я жива, — почти шепотом напомнила девушка и, словно испугавшись взрывной реакции божества, спрятала лицо в его волосах, зажмурилась. Сейчас оттолкнет. Решит, что опять упрекают, винят во всем, и снова нацепит броню: гадкую, словно тягучая омерзительная субстанция, за которой в темноте, прижав к груди коленки, сидит маленький черноволосый мальчишка, к которому она так старательно прорывалась. Сидит одиноко во мраке, укрытый пеленой гнилостного панциря и ждет, по-прежнему, ждет, потому как, вопреки всему, еще жив. Вот к нему бы пробраться целиком, да вытянуть сквозь черноту к свету, насовсем.       Эвелин цепляется за эту мысль, как за единственное спасение, несмотря на ледяной страх, ныряет глубже в холод и тьму, мысленно тянется к маленькому напуганному существу, что уже бесчисленное множество эпох прячется в пустоте, потому что ближе, чем сейчас, она к нему уже больше не подберется никогда: — Но это уже неважно, — твердо говорит она, обхватывая его плечи руками чуть крепче. — Я все понимаю, Локи. Почему не искал, когда появилась возможность, почему отвернулся и забыл, то единственное светлое, что было в жизни. Потому что так было проще, во всяком случае, тогда, так казалось. Закрыться от всех, возвести вокруг себя прежнего иллюзорный кокон и оставить за ним все: хорошее и плохое, чтобы больше не было так больно, чтобы никто больше не посмел сделать больно. А снаружи оставить это, дабы никогда ни у кого не возникало желания, даже приближаться больше позволенного. Тогда казалось, что это самое простое из всех решений: кому захочется возвращать то, что априори должно быть мертвым и давно забытым в веках?       Эвелин эти века долгое время не помнила, не видела она все это время и мальчика, что, казалось для всех, необратимо трансформировался, а потому, не имела шанса, свыкнуться с этими изменениями. Так что, когда воспоминания вернулись, одним из первых она узрела его, прежнего. И видела его таковым до сих пор. — Все отвернулись от тебя, — констатирует она, тщательно подбирая слова и, словно наяву ощущает, насколько тяжело продираться, через дебри его обманчивой личины. — Не совсем… — Локи оскалился, и от гримасы этой вдоль позвоночника пробежал холодок. — Я, по-прежнему, был нужен брату… как игрушка, с которой можно всласть позабавиться с лучшими друзьями, или свалить всю вину за свои проделки, в которых отец, разумеется, не разбирался, а просто наказывал обвиняемого. Девушка проглотила горький комок в горле, чувствуя, как мелко дрожит Бог, и рефлекторно погладила подушечками пальцев металлический нагрудник: — Когда Тору стукнуло двадцать, он получил молот, — Лафейсон вскинул голову, очерчивая жестким взором горизонт. — Почувствовал свою власть и впервые сказал мне: «знай свое место, брат», собственно, я знал, где мое место — оно всегда было за старшим братом: я прикрывал его спину, следовал за ним, соглашаясь, на все бестолковые авантюры, но именно в тот момент я понял, что скрывалось за этими словами, какое значение вкладывал в них Тор. Понял, что я недостоин своего брата. Он выдохнул, замолчал на какое-то мгновение, а затем вдруг рассмеялся, и от горького смеха этого, захотелось забиться в угол и заткнуть уши ладонями: — Подумать только, как я был наивен! — сокрушенно процедил Лафейсон. — Мы повзрослели, подростковые издевки и насмешки сменились холодным отчуждением, но даже после всего, я следовал за братцем и его компанией, будто надеялся вернуть его себе. Тор почти тысячу лет сохранял иллюзию, давно умершей дружбы: мы вместе ходили в походы, посещали дворцовые приемы, и я безоговорочно верил, надеялся, что однажды брат посмотрит на меня, как в детстве — на равного. Он вымученно улыбнулся и, поворачивая голову, заглянул в глаза девушки; Эвелин отчего-то стало холодно: — Тысяча лет во лжи, и вот — почти что не больно, наконец, признать свое поражение, — ледяной алмазный взгляд скользнул по девичьим губам. — Я потерял брата много эпох назад, но не хотел верить в это, потому как, тогда остался бы совершенно один: подкидыш, непризнанный отцом и братом. Ирония, верно? Бог обмана веками обманывал сам себя. Девушка покачала головой и придвинулась совсем близко, почти коснулась губами кончика его носа и все-таки прошептала: — Если бы ты только нашел меня… — Ты бы определенно скрасила мое одиночество, — Локи почти полностью развернулся, уголок губ дернулся. — Два тысячелетних одиночества, которым нет места ни в одном из миров. Эвелин ощутила, как в сердце, словно алый бутон расцвела кровавая агония и перемешалась с болезненной нежностью. Она не удержалась и мимолетным движением заправила взлохмаченную черную прядь за ухо, прикусила губу, а трикстер вдруг подался вперед и накрыл ее губы своими, замер, просто прижался и зажмурился. Девушка медленно выдохнула, почувствовав, как аура боли проникла под кожу. Бог делился ей. Внутри искалеченной души так много холода, мрака и пустоты, сознание не может удержать их внутри, они выплескиваются через край, и она с готовностью перенимает часть его сущности на себя, потому что любая боль поделенная на двоих, ослабевает и, в конечном счете, может отступить.       Тысяча лет одиночества, что за существо, может такое вынести? Золотой дворец — клетка, семья — иллюзия, любовь — обман. Как помочь, облегчить внутренние болезненные спазмы, прогнать страх? Боится, сам никогда не признается, как сильно боится, снова остаться наедине с самим собой, вновь обратиться к тьме, позволить вязкой пустоте опять накрыть с головой. Так долго учился существовать с этим, потому как выбора не оставили: отец должен был слышать и слушать, брат — защищать, делить трудные периоды на двоих, только так не взрастили бы монстра, что сейчас инстинктивно отвергает тепло и свет, но, по-прежнему, нуждается в этом, отчаянно, до воспаленной дрожи хочет быть важным.       Бог ведет согнутыми пальцами по щеке, не прерывая поцелуй, и Эвелин перехватывает его прохладное запястье, оглаживает большим пальцем тонкую кожу, ощущая выпуклые линии, кажется, шрамов. Спускается к локтю, чувствуя ладонью испещренную белыми линиями кожу. Наверняка порезы красуются не только на руках: — Откуда они? — коротко спросила она, на мгновение, отрываясь, от застывших губ, и уже наперед знает ответ. — Так было проще… — так же кратко сказал он, и снова прижался к ее губам. Больше Эвелин не говорит об этом. Слишком хорошо научилась понимать Бога с полуслова, знакомыми казались все его переживания, вот только увеличенными по сравнению с собственными в тысячекратно. Конечно, так было проще. Как еще заглушить душевную боль, если не физической?       Решение мелькает на периферии сознания такое простое, и в то же время не по силам сложное, в общем-то, абсолютно невыполнимое: — Я не хочу отпускать тебя, — надломлено говорит Эвелин, когда божество отстраняется и смотрит пронзительно в глаза, невесомо поглаживая, горящую от прикосновений кожу на щеке. — Не хочу, чтобы ты снова страдал. Темные брови взлетели чуть выше, Бог растерялся: — Я никуда не ухожу. — Но ты уйдешь, — твердо добавила девушка. — Локи, пожалуйста, позволь следовать за тобой… Он улыбнулся, совершенно ребячески, такой редкой и знакомой, до сбившегося ритма сердцебиения, улыбкой. Убрал руку от девичьего лица, спросил удивленно, заглядывая, кажется, в самую душу: — Куда? Эвелин покачала головой и выдохнула: — Куда угодно. Трикстер тихо рассмеялся: — Вернешься домой, а затем скроешься в лучах заката с беглым убийцей? — Мы больше не будем одиноки, — совсем уж отчаянно произнесла она. — Нас забрали друг у друга, но больше этого не повторится, мы будем вместе… — Пока нас не найдут, — Лафейсон наклонил голову, всматриваясь в лицо девушки, продолжил твердо и с горечью. — Принцесса, тебе почти полторы тысячи лет, пора взрослеть, разве ты хочешь такой жизни: вечность в бегах? Пойми, наконец, за мной тянется неизмеримо длинный кровавый след, поверь мне: Всеотец, Тор, войско Асгарда, наступающее нам на пятки — лишь малая часть моего проклятия, и тебе не нужно знать, о всех демонах, что преследуют меня. — Всеотец не оставит тебя в покое, ты будешь опять один, — отчаянно попыталась она, достучаться до божества. — Я не стану обузой, Локи, пожалуйста…  — Послушай меня, — резко перебил Лафейсон. — Ты должна довериться мне, я избавлюсь от Одина и от других своих преследователей, но мне нужно время, нужно, чтобы ты верила мне. — Я верю… — Эвелин накрыла своей ладонью холодную ладонь Бога, что по-прежнему, едва касаясь, поглаживала девичью скулу, обхватила его длинные пальцы и на мгновение прижалась губами к полупрозрачной коже. — Верю тебе, Локи. Она ничуть не лукавила. Вопреки всему: разуму, здравому смыслу, голосу подсознания, беззаветно верила Богу коварства, что врет, как воду льет, потому что не было сейчас ничего более правильного, чем сжимать его руку своей, смотреть в открытые алмазные глаза и чувствовать, как все в мире встает на свои места. И именно в этот момент она вдруг вспомнила бессмысленную мелодраму, что смотрела, кажется, в прошлой жизни, лежа на своем диване, в своей далекой квартирке. Припомнила ее главную героиню и свое острое осуждение даже презрение к ней. Возможно, стоит начать теперь ненавидеть себя, потому как мыльная опера неожиданно обрела смысл, а наивная, внимающая каждому слову героиня, стала симпатизировать. Вернее, Эвелин внезапно поняла ее.       А еще она поняла, насколько же иронично, вероятно, быть Богом обмана. Боги — они на то и Боги, им нужно, чтобы в них верили, чтобы им верили, и сам Локи каждый раз подтверждал сей факт. Они напитываются людской любовью, им необходимы жертвы и подношения, так эти сущности становятся много могущественнее: чем больше веры, тем выше сила. А если веры нет, божество со временем слабеет, забывается и, наконец, растворяется в небытии. Но, кто захочет верить трикстеру — извечному плуту и обманщику? Судя по всему, все, кто когда-либо верили, уже давно поплатились за это, поплатилась бы и она, если бы не забыла о своем Боге на добрую тысячу лет. Но упертое божество вернулось, восстановило справедливость и, скорее всего, час расплаты не за горами. И осознание этого покоится где-то на границе, между вопиющей глупостью, и беспредельной преданностью, которая, зачастую, бывает слепа.       Эвелин прикрыла веки, прикусила губу почти до боли, осознавая, что внутри нее уже даже борьбы нет, между внутренним голосом и чувствами к этому несносному созданию. Все давно решено, и даже думать больше не хотелось. Внутренний голос растерял аргументы, основополагающим из которых был страх, в ней уже и его не было. Был только Локи. И его боль, которая выжгла все остальное: — Сколько же в тебе тайн? — девушка наклонила голову, поддаваясь его эфемерной ласке. — Они, вероятно, так давят на разум, почему ты не хочешь освободиться? Ты просишь верить тебе, но я даже не знаю, во что должна верить? — В меня, — просто констатировал Бог. — Можешь, расценивать это как заботу: пока ты не знаешь моих секретов, ты остаешься в безопасности. — С тобой всегда так сложно? — Эвелин приоткрыла глаза и задиристо улыбнулась. — А с тобой? — хмыкнул Локи в ответ. — Я-то, как раз, пытаюсь спасти тебя от самого себя. — А я пытаюсь спасти тебя от себя. Девушка закатила глаза: — Ты серьезно? «Я уйду от тебя во имя твоего же спасения»? Не могло все это стать еще драматичней, чем было… — Я не виноват, что ты взялась меня утешать и спасать, не твоя бы проклятая человечность, разошлись бы миром и без драмы. Едкий взгляд немыслимо зеленых глаз, игривая усмешка. Как не спасать? Кто же тогда спасет? — Локи, просто признай: я не при чем, это ты — «королева драмы». Бог зеркально закатил глаза в ответ, отстранился и рывком отвернулся, вонзая бесстрастный взгляд в горизонт: Эвелин выгнула бровь: — Неужели обиделся? — Вот еще… на детей не обижаются, — снова бесстрастно. Невидимый взмах длинных тонких пальцев, искристое зеленоватое свечение в воздухе, и автомобиль завелся, недовольно заурчав двигателем: — И куда мы теперь? Где находится тропа в Ванахейм? — В Нью-Йорке, — на тонких губах мелькнула ухмылка. — Нашел когда был там в последний раз, запомнил расположение на будущее, вдруг пригодится. Девушка вновь ощутила неприятный холодок, бегущий по позвонкам, и осторожно спросила: — Ты вроде бы не хотел туда возвращаться? Ледяной изумрудный взгляд скользнул в зеркало заднего вида: — Боишься, что увижу дело рук своих, и безумие вновь возьмет контроль надо мной? Она качнула головой, напомнила: — Я верю в тебя, Локи. Трикстер кивнул, вновь изогнул губы в хищной усмешке: — Напоминай себе это чаще, — и самодовольно заключил. — В своего царя надо верить. Эвелин не без труда подавила в себе желание, снова картинно закатить глаза, потянулась к пакету с едой, выудила пышный пончик и безмолвно отвернулась к окну.

***

Twelve Titans Music — Hero Comes To Sky

      Ванахейм казался совершенным. Самым идеальным из всех существующих миров. Во многом прекраснее даже «золотого» Асгарда, не говоря уж о Мидгарде. Но, быть может, так думала только Эвелин, потому как, оказавшись во владении мира ванов, мгновенно ощутила, как пробудилась и начала копошиться в жилах первородная магия, будто сама природа подсказывала, что пропавшая много веков назад княжна, наконец, вернулась домой: — Чувствуешь это? — спросил Локи, с улыбкой наблюдая, за блаженным выражением на лице девушки. Он вновь облачился в свое привычное черно-зеленое одеяние, за плечами развевался на ветру изумрудный плащ: — Здесь — эпицентр твоих сил, они концентрируются именно в этом мире, потому как были рождены здешними стихиями. Ни в одном из других миров ты не будешь так сильна, как в том месте, где появилась на свет. — Невероятно, — Эвелин даже остановилась, прислушиваясь к собственным ощущениям, и прикрывая веки. — Она словно бежит по венам вместе с кровью…, но я, по-прежнему, не понимаю, как этим пользоваться… — Всему свое время, пока что силы подвластны лишь эмоциям, ты должна приручить их. — Если мне не изменяет память, я была бездарна в этом. Трикстер равнодушно повел плечом, оглядывая, зеркальную гладь широкого озера. Водоем был таким прозрачным, что невооруженным взглядом видно было темное илистое дно и валуны на нем, укрытые толщей бирюзовых вод: — С тех времен минуло немало веков, принцесса. Эвелин посмотрела на собственные пальцы, чувствуя, как пощипывает на подушечках магическая энергия: — Ты тоже чувствовал нечто подобное, находясь в Асгарде? — Примерно… — Это похоже на… — девушка нахмурилась, подбирая слова, чтобы достоверно описать свои чувства. — Словно под кожей, что-то мешает, будто внутри меня огромное облако или торнадо, которое никак не может выбраться за пределы тела… — В Ванахейме правит воздушная стихия, вероятно, твоя сила как-то связана с ней. Эвелин распахнула глаза и обвела взглядом бескрайнюю водную гладь, сияющую в лучах, почти что белоснежного светила. Вдали отражались в воде янтарные шапки деревьев: — Я бы знала все о своей силе, если бы меня тоже обучали этому, а не только брата… — с горечью проронила она. Лафейсон мазнул взглядом по лицу девушки. Искреннего восторга на нем, как не бывало, на его место пришли задумчивость и хмурость: — В любом мире хватает своих бестолковых правил и законов, — бросил он и кивнул на узкую тропу, ведущую в густую чащу оранжевого леса. — Нам туда… Эвелин бегло осмотрела свой прежний наряд, в котором бежала из Асгарда, проследила за взглядом трикстера и ощутила прилив странного волнения, что сейчас, казалось, стеснил грудную клетку и мешал полноценно дышать. Поведение опального принца так же уверенности не прибавляло. Едва ступив на земли Ванахейма, Локи вдруг моментально стал собранным, настороженным, все время оглядывался, словно ждал, что из ближайших кустарников вот-вот повалит асгардская армия.       Несмотря на родные просторы, девушка понятия не имела, где они сейчас находятся, а вот проклятый Бог, кажется, знал все: — Река Танаис впадает в это озеро, — пояснил он, замечая ее растерянный взгляд. — Через лес мы сократим путь. Эвелин ощутила, как волосы на затылке мягко развевает теплый южный ветер, прикрыла веки, улыбнулась и тихо-тихо, больше для себя произнесла, окунаясь в давно забытые воспоминания: — И стены его белы, как снег на пиках Ванахеймских гор, и плещутся под витражами окон игривые воды Танаис, о, Белый град — мой дом родной… Она, по-прежнему, улыбаясь, подняла взгляд на трикстера. Бог замер и, не моргая, смотрел, будто сквозь нее: — Отец читал мне, когда я уснуть не могла… — опустив глаза, сдавленно выдохнула девушка. — Он с колыбели взращивал в нас любовь к Белому городу. Лафейсон неопределенно кивнул, поджав губы, и она снова уловила в глубинах его глаз нехороший блеск. Бог торопливо развернулся и бросил: — Нужно идти, — и, не дожидаясь ответа, зашагал по тропе в чащу.

***

      В Ванахейме царила поздняя осень. Река Танаис, извечно неспокойная, сейчас бушевала, как никогда, темные волны набегали на каменистый берег, с шипением разбивались о скалы. Под сиреневыми небесами чернели горы на горизонте, и едва виднелось плоской полосой, дремлющее Черное море. Трава под ногами пожухла и смерзлась.       Локи не любил этот мир, и ванов не любил. И даже, не потому что большинство друзей Тора были из этих мест. Совсем не поэтому. Просто ваны считали себя Богами наравне с асами, а некоторые даже возносили себя выше. Лафейсон же считал их высокомерными гордецами и лицемерами. Когда-то давным-давно Асгард воевал с Ванахеймом, всему виной была старая Гулльвейг, которая и разожгла конфликт между мирами. Он помнил эту войну, хоть и был ребенком и не видел напрямую сражений.       А потом высшие миры вдруг стали извечными друзьями: возобновились торговые и политические отношения, многие законы были пересмотрены, а старую ведьму, что внесла смуту, отправили гнить в Хельхейм. Чуть позже некоторые ваны даже перебрались жить в Асгард, им отныне это было позволено. С подачи Всеотца, Тор завел друзей среди них, но Локи не любил ванов не поэтому. Совсем не поэтому. Он и Асгард не любил, и асов тоже.       Ванахейм Лафейсон скрытно посещал в детстве из-за ребяческого любопытства, а потом, в самый разгар «Первой войны» познакомился с княжной Белого города, немного пересмотрел свои взгляды и даже признал, что этот мир, может быть прекрасным. А затем, случилось то, что случилось, и Ванахейм поблек в глазах юного принца, а Асгард вовсе стал ненавистен.       На самом деле, в это время года живописнее мира нельзя было найти во всей вселенной. Даже сейчас, когда перед взором распростерлись, почти рассыпанные в прах развалины некогда величественного Белого города, от пейзажа вокруг захватывало дух. От останков города за прошедшее тысячелетие практически ничего не осталось, лишь белокаменные, посеревшие со временем стены, напоминали, что на этом месте, когда-то давно располагался центр Ванахейма. Локи зачем-то постарался воссоздать по нынешнему скелету в голове образ былого города, в котором так много раз бывал, будучи мальчишкой, но у него ничего не вышло. По скудным останкам нельзя было понять, даже какая сторона дворца это когда-то была. Воздух, казалось, пах скорбью.       За спиной хрустнула ветка. Бог не обернулся, лишь поджал губы, впиваясь тяжелым взором, в высокий белокаменный монумент, в самом центре окружающего хаоса. Памятник слишком сильно выделялся среди развалин своей новизной, богатым сиянием в лучах полуденного солнца. Особенно взгляд приковывала посеребренная резная табличка. Он смотрел именно на нее, стараясь не смотреть на девушку, что сейчас безмолвно прошла мимо и, пошатываясь, направилась прямо к монументу. Подошла вплотную, потянулась, коснулась дрожащими пальцами, провела по выпуклому витиеватому шрифту и, будто невзначай смахнула невидимые пылинки.       Лафейсон знал, что последует за этим, терпеливо ждал, чувствуя, как в груди вновь разрастается гигантская пропасть, а когда осенний воздух, словно острым ножом прорезал высокий крик, и с ближайших, будто горящих пламенем деревьев, слетели птицы, прикрыл веки. Всплеск магии не заставил себя ждать и оказался поистине колоссальным: ветер едва не сбил с ног, зашумел в охристой листве, завыл в руинах. Крик был недолгим, но Богу показалось, что прошла вечность, прежде чем он сменился судорожным завыванием, а стихия вскинулась к хмурым небесам, растворяясь в осеннем воздухе.       Локи открыл глаза, когда внезапно, стало слишком тихо. Эвелин тяжело рухнула на колени, опуская голову, и цепляясь пальцами за пожухлую траву. Он смотрел, как вздрагивают ее плечи, и больше ничего не слышал; тишина давила на уши. А потом вдруг раздался надрывный смех, и следом незнакомый, переломанный голос: — Ты знал… — не спрашивает, констатирует факт. Трикстер, наконец, выдыхает, осознавая, вдруг, что все это время совсем не дышал: — Ты знал, — снова говорит она, почти ровно. А потом встает и медленно оборачивается, заглядывая в глаза Бога. Что она там увидит? Сочувствие — нет, боль — вряд ли, — сожаление — определенно нет, скорее всего, как обычно ничего — безжизненное равнодушие, бесцветное и нерушимое, как и всегда. Почти всегда. Оживает взгляд, только если сама пытается внутрь пробраться, а сейчас, определенно не тот случай: — Почему? — ее лицо искажается, становится почти нечеловеческим, безумным. — Ты бы не пошла за мной, если бы сразу узнала правду, — Локи готов ответить на каждый вопрос, он прокручивал в голове эту сцену миллион раз, он готов. — Тебе нужен был стимул… — Я же… я поверила тебе, ты дал мне слово… — растерянно шепчет она и всхлипывает, а Лафейсон ощущает, как собственное сердце привычно покрывается кромкой льда. Не чувствовать. Самое время отключить все, нужна холодная голова, незаполненный ничем лишним рассудок: — Что ты молчишь?! — до хрипоты орет она и сгибается пополам, а он прямо сейчас видит в ее образе себя, когда любимый отец открыл ему страшную правду. Эвелин опускается на сухую траву и обхватывает колени руками, зарывается пальцами в волосы, ее трясет: — Я хотел, чтобы ты следовала за мной, но ты не решилась бы, не имея достаточных оснований, ты не доверяла, боялась меня. Он по наитию делает шаг, но словно натыкается на невидимый барьер: — Что тебе нужно от меня? — тихо спросила она, поднимая безжизненные глаза. И Бог потерялся. Понял, что продумал не все: — Ло-ки… — по слогам, будто бездушная кукла зовет, по-прежнему, глядя прямо в глаза. — Я обещал вернуть тебя домой, ты дома, — вкрадчиво начинает Лафейсон и делает еще один незначительный шаг. — Эвелин, какого имени там нет? — Снова вопросом на вопрос, — она щурит стеклянные глаза, в которых нет даже слез, в них, кажется, ничего больше нет. — Какого. Имени. Там. Нет? — медленно повторяет трикстер; еще шаг. Эвелин молчит, смотрит пронзительно, и будто совсем не понимает, о чем божество спрашивает: — Фрейр, — резко говорит он, словно выплевывает и продолжает так же вкрадчиво, словно с ребенком разговаривая. — Эвелин, там нет имени твоего брата. — Мои родители… — эхом начала она, и Локи, наконец, заметил, как что-то влажно блеснуло на ее щеке. — Твой брат жив, — заканчивает он за нее, перебивая. — Сконцентрируйся, выслушай. После войны, когда был заключен мир, Один на время приструнил Ётунов и приказал, назначить нового князя, потому как живых потомков Ньёрда и Фрейи якобы не осталось, им стал ас — Хёнир, не твой брат, Эвелин, услышь меня! Сейчас трон в новой столице занимает асгардец, а твоего брата нет в Ванахейме, потому что Фрейр ныне — владыка Лессальвхейма! — Что ты несешь?! — девушка, что безумная замотала головой. — Один собственноручно отправил меня в Мидгард, все он знал… — Вот именно, — Локи кивнул, сделал еще шаг и, наконец, опустился напротив. — Фрейр был недостаточно опытен, чтобы занимать трон Ванахейма, он был ребенком, как и ты. Один говорил, что твой брат выжил при нападении Ётунов, благодаря светлым эльфам, эти чудики все время кого-то спасают, а тебя увел в Асгард я. Таким образом, Всеотец разом избавился от обоих наследников и посадил на трон своего человека — Хёнира, целиком взяв под свой контроль еще один мир. — Я ничего не понимаю… — Эвелин зажмурилась, уже в открытую, глотая слезы. — Проклятие, Эвелин! — Лафейсон обхватил предплечья девушки и с силой тряхнул. — Фрейр жив, но его нет в Ванахейме, он управляет другим миром и, судя по всему, не собирается возвращаться и претендовать на свое законное место, иначе давно бы это сделал, ты — единственная наследница, и я помогу тебе занять твой трон! Почему ты думаешь, Один так рьяно желал отправить тебя в Мидгард? За тобой наблюдали все эти годы, Всеотец никогда не терял тебя из виду, а когда ты заявилась в Асгард, это могло пошатнуть, выстроенную им веками иерархию. Даже Тор и Сиф — они все знали, кто ты такая, именно поэтому так тряслись над тобой, так боялись, что я помогу тебе все вспомнить. Бог потянулся, аккуратно коснулся девичьей щеки, чувствуя на пальцах влагу: — Они как всегда недооценили меня… и в итоге, все их страхи оправдались. Обычно теплые ореховые глаза смотрели сейчас безучастно, холодно. Он кожей чувствовал, исходящие от девушки волны боли и гнева, а когда она заговорила, голос ее напоминал металл: — Ты солгал мне, — прошептала она, едва шевеля губами, а продолжила чуть громче, захлебываясь словами. — Я — единственная, кто по-настоящему поверила в тебя, Локи, впервые за тысячу лет, а, быть может, и за всю твою жизнь, я приняла тебя такого, искренне пыталась помочь, а ты все это время лгал мне и знаешь, я даже не удивлена, наверное, должна была, удивиться, устроить истерику, но кроме разочарования, я ничего не чувствую… Эвелин продолжала смотреть в глаза, казалось, растерянного божества, а затем решительно отстегнула серебряный браслет с запястья, украшение изящной змейкой скользнуло в иссохшую траву. Лафейсон не шелохнулся, застыл, словно мраморное изваяние, лишь до боли сжал челюсти: — Мои родители погибли больше тысячи лет назад, и я приняла бы это, но ты дарил мне надежду, обманывал снова и снова, господи, что из твоих слов правда, Локи?! Она выпрямилась, Бог зеркально повторил за ней, встав напротив: — Нет, я не хочу знать, что ты задумал, — девушка покачала головой. — Я лучше проведу вечность в асгардской темнице, чем еще хотя бы раз поверю Богу обмана… — Ты не знаешь, о чем говоришь, — Лафейсон потянулся к ее руке, в надежде, привычно обхватить дрожащие пальцы, но она решительно отдернула руку и отступила на шаг. — Эвелин, не совершай того, о чем будешь жалеть… — Большую ошибку, чем я уже совершила, мне не сделать, — морщится она и продолжает отступать, пока не натыкается лопатками на холодный мрамор мемориала. Локи так и замирает с протянутой в пустоту рукой, болезненно морщится и тихо-тихо просит: — Не отталкивай меня… Он видел, что ее трясло, что грудь дрожала, от тщательно сдерживаемых рыданий, видел, как не хватало воздуха, и как она задыхалась, от раздирающей нутро боли. Но больше не чувствовал ее, потому как многовековая связь, заключенная в тонкое серебряное плетение, сейчас потерялась, в выжженной белоснежным светилом траве: — Уходи, Локи, — Эвелин смотрит почти умоляюще. — Я отпускаю тебя, ты сдержал свое обещание — я дома, — она надрывно всхлипывает и опускает глаза, качая головой, больше не осталось сил сдерживать, подступающую истерию, и девушка продолжает, уже рыдая. — Можешь, как и планировал, скрыться в самом удаленном уголке галактики… Бог мгновение бесстрастно смотрел на девушку и, только хорошо приглядевшись, можно было заметить влажный блеск в глубинах изумрудных зрачков. А когда она подняла опухшие глаза, то столкнулась, лишь с пугающей пустотой, что уже тысячелетие царствовала на могиле ее былого дома.       Эвелин более не сдерживается. Снова кричит, пока воздух в легких не заканчивается, а потом наваливается спиной на памятник, скользит по холодному камню вниз, опадая на землю, и завывая. Плачет несостоявшаяся княжна долго, безутешно, не чувствуя ни стыда, ни облегчения, потому как боль и отчаяние изнутри заполняют собой все и терзают так сильно, что по телу от мучительной агонии бежит дрожь. Ее трясло и морозило.       Слез уже не осталось, истерика вымотала, истрепала душу до полубессознательного состояния, но блаженное облегчение так и не пришло, а в груди в геометрической прогрессии разрасталась черная дыра, которая теперь, кажется, не затянется больше никогда.       Река Танаис шумела где-то слева, набегала ласковыми антрацитовыми волнами, на спящие вечным сном руины, убаюкивала. В Ванахейме царила поздняя осень, и в это время года живописнее мира нельзя было найти во всей вселенной.