Достучаться до миров

Crywolf — Anachronism

      Сквозь пелену блаженного дурмана, она ощущала, как тело отрывалось от промерзлой земли, парило в воздухе, словно пушинка. Невероятная легкость овладела сознанием, и она забыла, что она такое. Плоти нет, костей нет, как и суставов, даже кожи нет, ничего нет. Она — непокорная первородная стихия. Она — северный ветер, что приносил облегчение и развеивал свежим дыханием все плохое. И она — разрушительная сила, что могла управлять даже пламенем, направляя его по своему пути, указывать волнам морским, куда путь держать. Не подвластен был ветру лишь лед, что ветер может против него?       Веки распахнулись, и она видела над собой чернильное дрожащее небо с крупицами мелких бледных звезд, слышала шепот благословенной земли, ибо был погребен в ней ее народ, ощущала нежное касание ветра, что доносил их имена, и вновь почти проваливалась в бездну благостного бездумья. Пустота — есть спасение, там она — стихия: бестелесная, бесчувственная. Но лед не пускал, возвышался айсбергом, удерживал на границе сознания, не позволяя, уйти в забвение, и она чувствовала так близко его колючий холод. И, что она могла против него?

***

      Перед глазами был соломенный потолок. Эвелин смотрела сквозь него, думая, откуда он мог здесь взяться. Кажется, она была не одна: аура теплой живой сущности мельтешила где-то слева, вдруг встрепенулась, подлетела вплотную, посмотрела обеспокоенными огромными глазами. Сущность оказалась пожилой женщиной, спутанные темные волосы собраны на затылке, на висках, что чуть тронула седина, заплетены мелкие косы, глаза почти черные, диковатые в тусклом свете керосиновой лампы. — Глубоко ты в себя ушла, ваша светлость, — тихо произнесла она и нахмурилась. — Я боялась, что не пробудишься… — Глубоко… — повторила девушка, попробовав слово на вкус, будто заново училась разговаривать. — Мое имя Эйдис, ваша светлость, — кивнула женщина. — Я… — Я знаю, кто ты, милая, — тонкие губы, снова растянулись в улыбке. — Удивительное сходство с отцом… Эвелин резко вскинулась на подушках, приподнимаясь на локти: — Вы знали моего отца? Эйдис хрипло рассмеялась: — Разумеется, как же Великого князя не знать? — она коснулась плеча девушки и мягко надавила, принуждая лечь обратно. — Славное было время, по счастью, и сейчас не жалуемся, но тогда все было иначе, а ты лежи-лежи, отдыхай, да только, старайся в себя не уходить. Эвелин кивнула, обводя взглядом, старинные деревянные стены хижины: крохотной в две комнаты. — Что произошло? Как я попала сюда? Женщина откинулась на спинку стула, он возмущенно скрипнул, и покачала головой, прищурив хитрые глаза: — Полагаю, ты не проконтролировала свои врожденные силы, и они, почуяв волю, взяли над тобой власть, — заключила она, кряхтя, подвигалась на стуле и продолжила. — Не обучена была, что с тебя взять… почти полторы тысячи лет от рождения, а такие опасные оплошности совершаешь. — Опасные? — Эвелин с интересом воззрилась на женщину. — Опасные, — повторила та, не моргая, глядя в пол. — Потому и говорю, страшилась я, что не очнешься, бывало такое среди тех, кому сама природа силы даровала, одно лишь сильнейшее потрясение… и пух, — черные огромные глаза недобро сверкнули. — Сущность, стихия, а не живой человек, оно же заманивает, милочка, такое существование: без чувств и эмоций, многие даже специально доводили себя до такого. Девушка нахмурилась, припоминая бессознательную эйфорию, манящую пустоту, что так отчаянно звала, погрузиться в себя. И как же этого хотелось, на самом деле: — Почему этого не произошло со мной? — спросила она, глядя перед собой стеклянным взором. Эйдис пожала плечами; где-то за окном ухнула сова: — Тебе лучше знать, ваша светлость, — ее губы скривились. — От туда, где была ты, редко кто возвращается, ибо там, кажется, что так будет проще, да и нечего им терять — тем, кто оказывается на той стороне, а тебе, судя по всему, есть. — Значит, не в этом дело, — Эвелин даже побелела. — У меня ничего нет. Женщина помолчала, вздохнула: — Коли сейчас тебя постигло все это, значит, не ведала ранее, что померли все? Девушка покачала головой, поджав губы. Эйдис заохала, подалась вперед, сжимая девичью руку, заглянула в глаза и хрипло проронила: — Не знаю, что ты пережила, милая, о, Боги, я не представляю даже, как ты выжила, и где все это время была! Но послушай, отец твой — был замечательным человеком, как и мать, они почили, спасая свой народ, твой народ, милая, мы существуем по сей день, благодаря твоим родителям, и чтим память о них до сих пор. Эвелин отвернулась, пряча глаза, от пронзительного взгляда женщины, и судорожно втянула, пропитанный ночной прохладой воздух: — А Фрейр? — осторожно поинтересовалась она. — Мой брат… — Насколько я знаю, владеет миром эльфов, — отмахнулась женщина. — Не осуждаю ни в коем разе решение Всеотца, быть может, оно и было верным, молод был брат твой для управления целым миром, но асгардец на троне Ванахейма… — Она покачала головой. — Традиции забыты, праздники с ними же, всё на асгардский лад кругом, чтоб он провалился, даже, представь, дворец отгрохали золотой! — Почему он не вернулся в Ванахейм? Эйдис улыбнулась почти беззубым ртом, спросила: — Бывала ли ты в Лессальвхейме, милая, кто же захочет возвращаться обратно? — она шумно вдохнула. — Да и кто бы отдал ему трон, покуда столько веков минуло? Хёнир изначально был, вроде как заложника здесь, противился указу Одина, Всеотец, в свою очередь, приставил к нему Мимира, чтобы контролировать своего младшего брата, а тот взял, да и отрубил великану голову, а затем, отослал брату. Понятия не имею, как они не развязали новую войну, договорились, судя по всему. В конце концов, Хёнир смирился, стал нашим вождем, восстановил разрушенный, разворованный Ванахейм, отстроил на обломках старого, новый мир — полное подобие любимого им Асгарда. С тех времен так и живем: от набегов к набегам, от войны до войны… — Почему так? — Эвелин снова посмотрела, на испещренное морщинами лицо женщины. — Ваны — народ, что чтит свои традиции, многие не приняли нового Великого князя, то и дело возникают бунты, мы хотели бы видеть на троне истинного наследника, но Фрейр возвращаться не пожелал, тебя, милая, все считали мертвой, а, может, и тут не обошлось без Одина, кто теперь разберет? Девушка нахмурилась: — Боюсь, что и на меня рассчитывать не придется… — Почему? — женщина удивленно приподняла густые брови. — Для чего же ты тогда вернулась домой? Неужели откажешься от своего наследия?! — Мое наследие — асгардские темницы, — прошелестела Эвелин, прикрыв веки. — Вернулась я, чтобы воссоединиться с семьей, а нашла, лишь руины, что остались от моего прошлого… Эйдис задумчиво помолчала, затем улыбнулась: — Думаешь, твой народ даст свою княжну в обиду? — Все сложно… — девушка повела плечом, поморщилась. — Не примет народ княжну, что совершила нечто ужасное. Женщина хитро прищурилась: — Ты о своем беглом трикстере? — Эвелин вздрогнула, а женщина вновь откинулась на спинку стула и вопросила. — Как же тебя, милочка, угораздило попасться? Неужто компании лучше Бога обмана не нашлось? Девушка вновь приподнялась: — Откуда вы?.. — Так этот плут, ваша светлость, тебя сюда и притараканил, — Эйдис хохотнула. — Вломился, вот, говорит, княжна ваша! Присмотри, будь добра. Я же этого прохиндея еще с малых лет знала, прибегал ко мне мальчишкой, пока я в Белом городе при кухне была, пичкал россказнями, что сын прислуги, сироткой остался, ну я по доброте душевной его раз угощу, другой, так и пристрастился. — Она задумчиво пожевала обветренную губу, продолжила. — Разговаривали с ним часто, очаровательный был мальчонка, красивый, грустный правда все время какой-то, одинокий, судя по тому, как тянулся ко всем, да скрытный до жути, ушел однажды, и больше ни одна собака его не видела многие века. Эвелин совсем выпрямилась на кровати, спустила босые ступни на дощатый, почерневший от времени, пол, внимая каждому слову женщины: — А потом вдруг неожиданно явился… Женщина вдруг резко поднялась, будто о чем-то вспомнила и, шаркая ногами, направилась к старому серванту, отперла один из многочисленных ящиков и достала оттуда бутылку из темного стекла. Потянулась к столу, взяла кружку и плеснула в нее темной жидкости. Вернулась, грузно плюхнулась обратно на стул и протянула девушке: — Выпей, милая, покуда простуду не схватила. Эвелин обхватила глиняную кружку пальцами, приложилась губами, отхлебнула и тут же сморщилась: — Крепко… — прохрипела она, откашлялась. — Крепко, — согласилась Эйдис, а сама сделала глоток прямо из горла, прищурилась и прошамкала. — Но зато действенно… так вот явился, значит, я уж о нем и забыла давно, не признала, пока глазища его не увидела: зеленые, проклятье, нечеловеческие! Вынюхивал все что-то. — Что? — девушка сделала еще глоток, отчаянно сжимая в руках кружку. — Да, будто перепроверял, где брат твой и где ты сама… Эвелин подняла глаза на женщину, даже забывая, как дышать, почти шепотом поинтересовалась: — Он меня искал? — Кто его знает, что ему нужно было от наследников? Вот только исчез вскоре опять, а затем узнала я, кем являлся мальчонка-то, слухи поползли, что обезумел совсем, Хель его знает, что случилось. Но с каждым веком россказни все страшнее и страшнее выходили, не с пустого места Богом коварства прозвали: пакостил, плут, по-страшному, умудрился взбесить множество Богов, то там наворует артефактов опасных, то здесь кому-нибудь существование подпортит, трикстер — все бы ему озорничать, да козни строить, одно, что полторы тысячи лет уж скоро минует! А не так давно, поговаривают, все границы перешел, устроил беспорядки в Асгарде, наследил в Мидгарде, за что и был наказан, но, судя по тому, что я вижу, безуспешно… Девушка опустила глаза, постучала ногтями по поверхности кружки и, выдохнув, залпом опустошила ее: — В общем-то, я прожила не мало, подольше вашего, два и два складывать умею, ваша светлость, — Эйдис в ответ тоже сделала большой глоток, прищурилась. — Вот и спрашиваю, как же ты, княжна, умудрилась попасться? Эвелин скользнула беглым взглядом по усталому лицу женщины, в глаза смотреть не смогла, слишком тяжелым и темным казался ее взгляд: — Он обещал отвести меня к родителям… — наконец, едва слышно выдохнула она, дыхание перехватило, глаза защипало. — И, конечно, утаил подробности, — кивнула собеседница и хмыкнула. — И как же ты так легко поверила существу с такой репутацией? Девушка покачала головой, прикусив до боли губу, и сморгнула, стоящую в глазах едкую влагу: — Глупая была, — пожала она плечами и улыбнулась, подняла глаза на женщину, добавила. — Наивная… Эйдис снова хмыкнула и лукаво подмигнула: — А взгляд-то твой, милая, далеко не глупый и наивный, и довериться лживому божеству — было твоим выбором, ты сама избрала свой путь. — И сполна хлебнула последствий, — кивнула Эвелин. — И это только начало. — Судя по всему, ты сама знаешь, зачем трикстер искал тебя? — Не знаю, — честно ответила девушка. — Все, что было когда-то между нами, давно затерялось в веках… — Не так-то просто забыть то, что было очень важным, — заключила женщина и, потянувшись, плеснула в пустую кружку еще настойки. — Видимо, и для него это было важным, раз он искал тебя… — Она хрипло рассмеялась. — Знаешь, я веками жила, слушая рассказы об этом плуте, в основном, от тех, кого он уже обвел вокруг пальца. Он никогда ничего не делал просто так, в его действиях всегда был какой-то тайный умысел, а вскоре, о его проделках начали ходить легенды, и люди передавали из уст в уста наставления о том, как не попасться на крючок Бога обмана. — А я вот не слышала таких наставлений, — горько усмехнулась Эвелин. — Но и правду он мне открыл, которую я искала почти тысячу лет. — Оправдываешь, — Эйдис снова отхлебнула из бутылки. — Я к чему тут распинаюсь, ваша светлость? Лгун и пройдоха младший асгардский царевич, и с малых лет этим промышляет, в поступках его, даже самых, казалось бы, светлых и чистых, всегда есть то, что принесет ему выгоду. Не то это существо, что будет от чистого сердца благие дела совершать, запомни, во всем ищи старательно подвох и скрытый смысл. Девушка нахмурилась, тихо выговорила: — Я прогнала его… — А он вцепился в тебя, словно клещ, а значит, нужно что-то от тебя, княжна, — женщина наклонилась, доверительно заглянула в глаза и торопливо зашептала. — Я все вижу, девочка, душа твоя во взгляде, как на ладони лежит: на словах лишь прогнала ты его, не сердцем, дышишь ты им, живешь им, а это — воистину страшно! Не твой это принц, милая. Давит на тебя он, манипулирует, потому как знает, что ведомая им. Беги! Беги, не оглядываясь, иначе беды не миновать, погубит, сама чувствуешь! Эвелин дрожит, но не от холода: тяжелый взгляд женщины пугает до полусмерти. — Он тебя и в темницах не оставит, покуда нужна ему будешь, послушай старуху! Народ пойдет за тобой, твое королевство защитит тебя, но его… — Эйдис погрозила длинным костлявым пальцем. — Его отпусти, девочка, за таких не нужно держаться — гиблое это дело. Ореховый взгляд застилала пелена, девушка растерянно посмотрела в черные глаза напротив, призналась: — Я не знаю, как… — В прошлое вернитесь свое, где ты потеряла родных, — подсказала женщина. — Настоящее проанализируй, где тебе было так больно, что ты чуть было, не потеряла себя, и в будущее загляни, где, если не одумаешься, можешь, потерять все остальное. — Он спас меня, — будто сама себе прошептала Эвелин. — Когда напали на мой город, Локи увел меня в Асгард, чтобы защитить, в этом не было никакого умысла, он был моим другом… Эйдис снисходительно улыбнулась: — Чем больше ты будешь искать оправдания, тем дольше ты будешь парализована пред Богом обмана. Мужчины, деточка, они такие — им веришь-веришь, а они твою веру против тебя оборачивают, играют, как кошка с мышкой, пока не надоест, так будь умнее! Вы — больше не дети, и чувства твои — уже далеко не детские, милая, но они отравляют твой разум, ты сама это понимаешь. Твой народ ждет возвращения своей княжны, они пойдут за тобой, потому что ты сильна душой, как и твой покойный отец. Следуй за своими предками, а не за ядовитыми чувствами. Девушка замолчала, переваривая услышанное, а женщина, тем временем, осторожно сжала ее ледяные пальцы и пророкотала: — Найти в себе силы, дать отпор, изгони, когда он снова переступит этот порог. Эвелин нервно растерла по щеке одинокую слезу и машинально бросила взгляд на входную дверь в хижину: — Почему он принес меня к тебе? — Больше некуда было, — предположила Эйдис, и во взгляде ее чернильном проскользнула печаль. — Прошли века, а мальчишка, судя по всему, все так же безгранично одинок: некому довериться кроме старых знакомых. — Она сурово замотала взлохмаченной головой. — Мы — пешки в его игре…       Девушка поджала губы, ощущая, как грызет подспудно, омерзительное чувство собственной никчемности и беспомощности, только лишь от упоминания проклятого божества и его одиночества. Ей становится нечем дышать, а щеки внезапно вспыхивают, словно объятые пламенем, но, вероятно, виной тому странная настойка из закромов Эйдис. Или нет.       Она, уже каким-то вышколенным до совершенства чутьем, ощущает его присутствие, несмотря на то, что проклятущий браслет, наконец, сгинул в пожухлой траве на могильнике Белого города. Успевает подумать о том, как же все это символично, выдохнуть, чтобы в следующее мгновение, вовсе забыть, как это — пропускать воздух через легкие.       Входная дверь возмущенно скрипит, впуская в хлипкие стены ночного гостя. Эйдис резво выпрямилась, едва не уронив бутыль на пол, и рывком обернулась. Эвелин закрыла глаза, закусывая губу, и отчаянно желая, вернуться к блаженному забвению, где она — ветер, пустота и, возникающий в ней вакуум, не более. Но до лихорадочной дрожи знакомый голос, безжалостно разрушил все планы. — М-м, чувствую запах сплетен, — довольно протянул Бог, останавливаясь в центре комнатки, скрестил руки на груди, прищурился, и девушка кожей почувствовала, как скользит пронзительный взгляд по ее лицу. — Эйдис, дорогая, ты слишком предвзятого обо мне мнения. — Неужели?! — всплеснула руками хозяйка. — Опять твои фокусы, трикстер? Подслушивал, негодник?! Локи, ухмыляясь, развел руки в стороны, будто извинялся: — Страсть у меня к этому, — наклонил голову, заглядывая за спину женщины, улыбнулся еще шире. — К слову, о страсти… — Что тебе нужно от девочки? — Эйдис поднялась со стула, впиваясь суровым взором в божество. — Мало она из-за тебя настрадалась? — Да ладно, принцесса?! — трикстер раздраженно поморщился. — Изливала душу первой встречной ведьме? Эвелин совершенно точно, не желала открывать глаза, лишь рьяно сжимала пальцами серую простыню и поверхностно дышала. Слезы душили, и стоило только приоткрыть веки, как они бы беспощадно покатились по щекам. — Что. Ты. Задумал? — четко с расстановкой повторила вопрос Эйдис. — Да ничего я не задумал, уймись, женщина! — отмахнулся Локи и шагнул вперед; хозяйка по наитию загородила собой девушку. Бог закатил глаза, нервно выдохнул и ответил таким тоном, будто растолковывал все малому ребенку, а не даме, что была старше его самого, вероятно, на пару тысяч лет: — Я вернул княжну домой, как и обещал, хочу помочь усадить законную наследницу на трон, где ей и место, из-за чего весь сыр-бор, не возьму в толк? — Поверить тебе — все равно, что отправиться к Хель… — ощетинилась Эйдис, до дрожи в пальцах, сжимая несчастную бутыль с настойкой. — Ты — беглый ренегат, о твоем побеге трубят уже во всех девяти мирах! Так ты еще и умудрился, втянуть в это невинную девочку, дабы подстраховать свой божественный зад! Думаешь, змей, ваны кинуться на твою защиту, только потому что ты втерся в доверие княжны?! — У нас был обоюдный союз, — прошипел трикстер, прожигая женщину ледяным изумрудным взглядом. — Моя свобода, взамен на правду, ты ничего не знаешь, ведьма, и я не намерен пред тобой распинаться! — Тогда, что удерживает меня от того, чтобы сию секунду не сдать тебя Одину? — Полагаю, она, — он кивнул, на по-прежнему безучастную девушку; Эвелин только ожесточеннее сжала простыню. — Выдашь меня, ваша долгожданная княжна отправится вслед за мной в асгардские темницы, а, быть может, кто знает, даже на плаху. Эйдис бегло обернулась, мазнув, потемневшим, пуще прежнего, взглядом по бледному лицу Эвелин, настороженно заметила: — Вы в розыске, что ты можешь, трикстер? — Я могу усадить законную наследницу на трон, поверь, мне не впервой узурпировать власть, — Бог оскалился. — Как только княжна взойдет на престол, Один не сможет, так просто предъявить свои обвинения в сторону княгини другого мира, который, напоминаю, уже много эпох является дружественным к Асгарду. — Хочешь развязать межмировую войну? Окончательно спятил?! — Хочу помочь всем, получить то, что они заслуживают и без особых потерь. — По-твоему, она мало потеряла? — Но приобретет гораздо больше, — Локи ухмыльнулся. — Впрочем, у тебя всегда есть выбор, дорогая Эйдис, ты можешь предать свою княжну, выдать нас Одину и продолжать жить дальше в этой… — Окинул беглым взглядом комнатушку и ядовито хмыкнул. — Хибаре, поклоняясь асгардскому божеству, молясь ему, чтобы в очередном набеге бунтующих против незаконного князя, не пострадало твое жилище и ты сама. — Он прищурился, наклоняясь немного вперед. — Славный Тор, конечно же, придет на зов дядюшки Хёнира и в очередной раз спасет твой никчемный мирок, но, надолго ли?.. Ты сама знаешь ответ. Женщина замотала головой, а Эвелин ясно видела, как она уже всех телом дрожит от ярости. — А тебе-то, что с этого? — выплюнула Эйдис. — В политических распрях думаешь свое спасение найти? Трикстер выпрямился, сцепил за спиной руки в замок и растянул тонкие губы в улыбке: — У всех свой интерес в этой игре. — Тебе бы только в игры играть.       Эвелин, казалось, что от собственного молчания и роя сумбурных мыслей, сейчас лопнет голова, но страшилась, даже поднять глаза. Проклятое божество, снова оказалось правым, но выбор был не по силам тяжелым: остаться и, возможно, приговорить родной мир к войне, во благо светлого будущего, или сдаться, оставив его навсегда, ценой своей жизни сохранить жизни людей, которые в итоге, в извечных гражданских войнах сами себя изничтожат.       Словно понимая, о чем думает сейчас девушка, Бог произнес: — Больше тысячи лет жалкого существования в бесконечных войнах между собой: отец против сына, брат против брата, неужели Ванахейм не заслужил независимости? — Нам всего хватало, не было ни голода, ни бедности… — буркнула Эйдис. — Иллюзия счастливой жизни, — ухмыльнулся трикстер. — И спокойствия не было. Отчего же ты не при дворе ныне, женщина, а прячешься на окраине нового города, помогая повстанцам? — Эйдис! — внезапно позвала Эвелин, поднимая глаза на женщину. Хозяйка медленно обернулась, удивленно посмотрела на девушку, словно вовсе забыла о ее существовании, тихо спросила: — Ваша светлость?.. — Позволь нам поговорить. Женщина замотала головой, широко распахнув глаза, и почти шепотом попросила: — Милая, дай мне помочь тебе… — Я услышала тебя, но решение должна принять самостоятельно, — твердо ответила девушка и кивнула, глядя в черные обеспокоенные глаза. Эйдис недовольно поджала губы, подошла, наклонилась совсем близко и обреченно выдохнула: — Ты принесешь нам либо свет, либо погибель, девочка… Она резко выпрямилась и спешно покинула хижину, громко хлопнув дверью.       И Эвелин снова осталась один на один со своим кошмаром, что словно все это время ждал, пока подсознание зазевается, даст ему волю, и можно будет легко проникнуть в него цепкими когтями. Один из тех страшных сновидений, в которых понимаешь, что все происходящее — не более, чем сон, но все равно никак не получается проснуться. В итоге забываешься, и кошмар становятся частью реальности. Она выдыхает, старательно пряча слезы в самые глубины зрачков, не желая, показывать страху свои слабости и, наконец, решительно поднимает глаза, готовая столкнуться с ним лицом к лицу.       У Бога, судя по всему, на все свои планы, и их, как не пытайся, не предугадаешь. Он не смотрит, точнее, смотрит перед собой, но не в глаза, а будто сквозь нее, равнодушным потусторонним взглядом, на губах неизменная надменная усмешка — одна из тысячи масок, интересно, он бывает настоящим? — Я просила тебя уйти… — устало выдохнула девушка; голос дрогнул. — А я решил остаться, — невозмутимо ответил трикстер, продолжая просверливать алмазным взором пустоту. — Даже спрашивать не буду, почему. — И скандал не устроишь? — в глазах опасно дрогнуло изумрудное пламя. Эвелин апатично пожала плечами: — Какой в этом смысл? Бог наклонил голову, наконец, сфокусировал взгляд на изможденном лице, прищурился: — Неужели сломалась? — Скорее, метнулась на ту сторону и, к сожалению, пришла в себя. Он кивнул: спокойно, меланхолично: — И, полагаю, обрела полную силу. — Тебя только это волнует? — она смотрела изучающе, будто не видела его сотни лет, словно надеялась, что за сутки он вдруг станет другим. Но Бог все тот же — нынешний — холодный, расчетливый манипулятор, что давит на жалость так же искусно, как лжет, и не видно в нем прежнего — загадочного мальчишки, понять которого никто не мог. Не пытался. — Отнюдь, но она, может пригодиться тебе, — констатировал трикстер, шагнул навстречу, присел на корточки у ног и заглянул в глаза потеряно, почти затравленно. — Я не хотел оставлять тебя… — Но этим ты способствовал, возрастанию моей силы, — закончила за него Эвелин и кивнула. Снова понимала без слов и лишних объяснений. Не умеет божество по-другому, только из крайности в крайность: через жертвы, страдания, опасность — все во имя цели, что только ему одному известна.       А Локи придвинулся ближе, сел на пол, поджав ноги, уложил голову на девичьи колени, прикрыл веки, и она с силой сжала челюсти, почти до саднящей боли: «Что же ты делаешь? Опять играешь на слабых местах, будто на тонких струнах, что вот-вот порвутся, снова манипулируешь?» — Старая ведьма наслушалась слухов обо мне и присоединилась к основной массе ненавистников своенравного трикстера, — язвительно заключил он, глубоко вздохнул. — И многое она тебе поведала? — Только то, что я и сама знала… — пробормотала Эвелин, и снова остервенело сжала в пальцах, безнадежно измятую простынь. — Разве, ты не слышал нашего разговора? — Не с самого начала, — отозвался Бог. — Эйдис рассказывала, что знала тебя давным-давно. Лафейсон сдавленно хмыкнул, объяснил: — Мне нужно было, как-то пробираться во дворец, тогда я еще не обладал таким мастерством в магии, ну и втерся в доверие к прислуге… Девушка поджала губы, пряча улыбку: — Сын прислуги, сиротка?.. Локи, ты знаешь, как это называется? — Я знаю, что благодаря простодушной кухарке, мы с тобой встретились. — Может, стоит ее посадить в темницу за это? — Ну, пока что ты не обладаешь такими полномочиями. Эвелин нахмурилась, задумчиво наклонила голову на бок, не замечая, что полностью копирует жест божества, что сейчас, казалось, застыл, будто манекен: не двигался, едва дышал. Осторожно попросила: — Расскажи мне, Локи, как ты, можешь помочь мне вернуть власть? Как в таких условиях, вообще на эту власть можно рассчитывать? Кто пойдет за такой предводительницей: слабой, несмотря на огромную силу, что сейчас копошилась в жилах, да и, что толку от нее, если не понимаешь, как пользоваться всем этим без нервных срывов? Кому нужна княгиня, узурпировавшая трон, с помощью Бога коварства? Пешка в игре, не более. — Как я смогу убедить людей, следовать за мной? Пойти против Хёнира, проклятие, Одина! Получится ли, изменить вековые порядки?.. Лафейсон чуть повернул голову, пристально заглянул в глаза: — Как в детстве убедила меня, следовать за собой, — помолчал, разглядывая усталое лицо, и совсем тихо добавил. — Я тянулся к твоему свету и теплу, как ночной мотылек. Шел за тобой, куда бы ты ни звала: от дворцовой кухни, чтобы наворовать печенья, до невероятной красоты поляны, и никогда не сомневался… Девушка замерла, а сердце, кажется, пропустило пару ударов, сдавленно возразила: — Разве, было не наоборот? — Мне все время было холодно и только подле тебя, становилось восхитительно тепло… ты не представляешь, сколько в тебе этого — жизни, люди увидят, поймут. Эти земли напитывают тебя, ты меняешься, принцесса, точнее, возвращаешься к себе прежней. «Может, и ты вернешься заодно?» Эвелин напряженно выдыхает, закрывает глаза и сквозь слезы — сдерживать она их уже не в силах — шепчет: — Опять ложь? — Не в этот раз, — Локи обхватывает ее колени руками, вытягивает одну ногу, а вторую подбирает под себя, располагается удобнее. «Вцепился, словно клещ, а значит, нужно от тебя что-то».       Девушка покачала головой, сморгнула влагу с ресниц, внезапно осознав, что за тысячу лет столько не плакала, она вообще не помнит, чтобы до этого плакала. Опустила глаза на Бога, что доверчиво примостился головой на коленях, посмотрела, на подрагивающие стрелки угольно-черных ресниц: кажется, задремал, или нет. Черт его разберет, это создание сверхъестественное, может, оно совсем не спит. » — Очаровательный был мальчонка, красивый, грустный, правда, все время какой-то, одинокий, судя по тому, как тянулся ко всем, да скрытный до жути». — почему-то именно сейчас просипел в голове голос Эйдис. Значит, таким его видели все остальные. А Эвелин помнила другим: озорным, со страстью к приключениям и другим мирам, что горела в живых изумрудных глазах, с душой нараспашку и широкой открытой улыбкой, от которой колени подгибались. Выходит, такого Локи знала лишь она и еще, разумеется, Тор, пока не поддался влиянию отца и не потерял навсегда доверие младшего брата. То был настоящий Локи: без интриг и подлостей на уме. И сейчас, прильнувший к ней, не эфемерный, не иллюзорный, тоже настоящий, в отличие от той восковой копии, что фыркала тут с хозяйкой жилища несколько минут назад. — Так ты прогонишь меня? — вдруг спросил Бог с легкой улыбкой на тонких губах; глаза его по-прежнему были закрыты. — Как только ты поведаешь мне свой очередной дьявольский план, — кивнула девушка и, наконец, отпустила простынь. — Отныне я никуда не сунусь без плана и твоего полного разъяснения, своих дальнейших действий. — Она улыбнулась, запустила пальцы в его локоны. Трикстер заурчал от удовольствия и сильнее сжал в объятиях ее ноги, вопросил по-царски — лениво и вальяжно: — Ты за кого меня принимаешь? — За Бога обмана, — не задумываясь, отозвалась Эвелин. — Злополучное божество, что считает хаос — своей стихией… — И поверить мне — все равно, что отправиться к Хель, — добавил Локи, уже в открытую ухмыляясь. — Да-да, уже все это проходили… скучно, не люблю, когда скучно. Он вдруг резко отстранился, поднимаясь на ноги, выпрямился во весь рост и колко усмехнулся, подмечая, как вздрогнула и дернулась назад девушка. А затем начал наклоняться вперед. Эвелин вдохнула, а выдохнуть забыла. Раздраженно подумала, что устала от своей издерганности и, сочившегося сквозь кожу страха, что так старательно надеялась скрыть от непутевого трикстера, который, к слову, физической боли никогда не причинял. Так чего же пугаться все время? Разве что масок, которые сменяют друг друга так часто, порой, даже заметить не успеваешь. — Забавно… — прошипел он, упираясь руками в соломенный матрац по бокам от ее тела; Эвелин машинально откинулась назад, прижимаясь спиной к сыроватой стене, словно под гипнозом заглянула в горящие зеленым пламенем глаза. — Почему все забывают, что я еще и Бог огня? Тонкие губы растянулись в самодовольной усмешке, пылающий взгляд скользнул по лицу, обжег. — Огонь — куда опаснее, тебе так не кажется? — хищные глаза опасно прищурились. — В нем можно сгореть… — Его, возможно, приручить, — сдавленно парирует девушка; собственный взгляд сам собой опускается к тонким губам. Лицо трикстера почти белое в тусклом свете керосиновой лампы. Он наклонился еще ближе, коснулся ледяными губами уха и вкрадчиво проговорил, низким рокочущим тембром, от которого по спине побежали предательские мурашки: — И тебе это удалось, принцесса, но не зазнавайся, потому как, и ты — моя, и принадлежишь только мне, — он втянул носом воздух. — Связь наша проникла гораздо глубже серебряного украшения и уже никуда не денется… Эвелин зажмурилась, застыла, словно парализованная, прикусывая губу так, что только вспышка яркой боли заставила, прийти в себя.       Она распахнула глаза, и Бог тут же рывком отстранился, отступил на несколько шагов, продолжая, ядовито улыбаться: — Вы рассеяны, ваша светлость, — деловито заключил он, посмотрел с нескрываемым превосходством и напомнил. — Но коли велели мне, рассказывать все планы, что же, я не смею отказывать будущей княгине Ванахейма, покуда растерял все свои титулы. — Так он все-таки есть? — хрипло спросила девушка, приподнимаясь на локтях. — Мы больше не импровизируем? Трикстер царственно кивнул: — Я не просто так привел тебя к этой старой ведьме: начнем с повстанцев. — А дальше? — настороженно продолжала допрашивать Эвелин. Локи скрестил руки на груди, привычно наклонил голову. Алмазный взгляд вспыхнул потусторонним огнем еще ярче в полумраке комнаты: — А дальше мы с тобой повеселимся, принцесса, — он подался вперед и заговорщицки подмигнул. — Быть может, я больше не асгардский принц, но, по-прежнему, Бог, пора и тебе почувствовать себя Богиней, а там, глядишь, и выясним, что тебе подвластно… И, словно вторя божеству, на задворках разума зашептал внутренний голос, почему-то перепуганным, дрожащим голосом Эйдис: » — Ты принесешь нам либо свет, либо погибель, девочка…»