Достучаться до миров

Crywolf — Quantum Immortality

      Эвелин нервно грызла ноготь на указательном пальце. Смотрела невидящим взглядом, на тлеющие угли в печи, придерживая рукой на груди, длинную, пожелтевшую от времени простынь. Эйдис отправила княжну в баню. Пробурчала что-то про непотребный вид будущей княгини, про то, что никто не воспримет ее речи всерьез с таким вороньим гнездом на голове, и спешно удалилась топить печь. А Локи опять куда-то пропал, хозяйка взмолилась, чтобы с концами.       Девушка выдохнула, наконец, приходя в себя, и на автомате выжала волосы. Баня была очень старым, прокопченным помещением. В одной комнате сама парная, на черном полу пара ведер с чистой водой, в другой — скамья и единственное вешало: тесно и душно.       За крохотным оконцем шумел дождь, несколько раз сверкнула молния, осветив комнатушку, почти белоснежным светом. Эвелин казалось, что гроза шла за ней по пятам: от мира к миру, и гром каждый раз рокотал все ближе. Она расслабленно откинулась на горячую стену и прикрыла веки, раздумывая, о своих дальнейших действиях. Решение было принято, а выбора, собственно, никто не оставил — все чего-то от нее ждали: Эйдис, как олицетворение ее народа, поставила перед фактом, что завтра на рассвете потерянная много веков назад княжна, будет представлена верным людям — бунтующим повстанцам. Нашептал ли женщине такое решение пронырливый Бог — непонятно, как и то, чего ждал от нее сам Локи. С ним вообще было ничего не понятно, а разбираться, больше не хотелось.       Собственно, девушка сама от себя не знала, чего ожидать. Что будет говорить? Какие слова нужно подобрать, чтобы в итоге повести за собой народ? Поселить в сердцах людей уверенность в будущем, в котором она сама не уверена. Разумеется, трикстер будет в тени — об этом козыре в рукаве незачем знать ни единой душе. Эйдис приняла сей факт болезненно, но смирилась, принимая указ своей княжны, а Эвелин внезапно ощутила горьковато-сладкий привкус собственной власти. И он, не то чтобы пришелся по вкусу, но приятным волнением отозвался где-то в самых темных неизведанных глубинах души.       На самом деле, даже жаль, потому что, как раз Локи нашел бы, что сказать. Порой начинало казаться, он совсем не умеет молчать в ситуациях, что его напрямую касаются, а эта, учитывая, как все с ног на голову перевернулось, была именно такая. Остается надеяться, что будет, как темный ангел призрачно мелькать где-то за спиной, придавая уверенности в словах. Или, как демон на плече начнет учить искусству лжи. Если вернется, конечно. «Этот вернется», — желчно подначивало подсознание. — «Клещ — забыла?» Забудешь такое. Вопрос — когда? «А, куда уползает, значит, нас больше не интересует?» Эвелин глубоко втянула носом разгоряченный тягучий воздух, задержала дыхание, а затем чересчур шумно для ночной тишины выдохнула: тесно, душно, и баня ни при чем. Его нет от силы пару часов, а она задыхается — дурной знак: нет уже таких привычных, бескрайних, изумрудных простор глаз напротив, не ощущается спасительная прохлада кожи рядом, и все становится совсем плохо. Просто присутствие Бога даже скорбь, тяжелым грузом, лежащую на сердце, прочь прогоняло. Теперь все вернулось. Без сознания — в пустоте, было гораздо проще…       Она поджала губы, зажмурилась так, что больно стало, дабы перебить щемящее, острое чувство пустоты прямо под ребрами. Скручивало до резей, так, что хотелось взвыть. Сокрушенно призналась сама себе, что… скучает? Так вот оно, оказывается, как — тосковать по чему-то материальному. Раньше, что: место она не могла свое найти годами, мучилась душевными метаниями, бежала все время куда-то, от кого-то. Неосознанно, по наитию пыталась вакуум этот в грудине заполнить, но причину его появления не осознавала, а теперь поняла: его отняли. И сейчас организм реагирует идентично: ломкой, до дрожи в коленях, до агонии. Параллель с наркотиками — идеальна, потому как, именно так себя чувствует зависимый, у которого вдруг отобрали очередную дозу, или астматик, что потерял жизненно-необходимый баллончик.       Жарко. Сознание мельтешит на грани бытия, подергивается туманной пеленой в горячем влажном мареве. Эвелин проваливается в спасительную темноту, как в мутную воду, надеясь, теперь уж точно проспать до утра и, обязательно, ничего не видеть во сне. Но в реальность стремительно возвращает, такое контрастное здешнему пеклу ледяное прикосновение, к уже расслабленным от полудремы губам. Эфемерное, призрачное — оно, как второе дыхание заставляет вернуться к жизни, распахнуть глаза, чтобы тут же возродится окончательно, встречаясь взглядом, с колдовской зеленью напротив. — Дыши, принцесса… — прохладное дыхание упоительно скользит по коже, и ритм сердцебиения дает сбой. Смотрел, щурился загадочно и не моргал — опять изучал. Эвелин тоже не моргала — боялась: прикроешь глаза на мгновение, видение исчезнет. А призрак, тем временем, подался вперед, до боли знакомый терпкий запах захлестнул, и это окончательно возродило, да еще и из колеи выбило, а на периферии сознания алым пламенем вспыхнула единственная мысль: «Успеть надышаться». — Ты здесь, — выдохнула она, тут же, делая снова глубокий вдох: теперь бесшумно, чтобы не спугнуть. Бог наклонил голову на бок, продолжая изучать алмазным, чуть растерянным взглядом: — Я здесь, — прошептал на границе слышимости, вторя, шуму дождя за стенами. Острая зелень глаз — магическая топь: опасно затягивает, не отвести глаз, ни прикрыть веки, остается безвольно тонуть, потому как уютно в ней, вопреки всему. — Я думала, не вернешься… — нехотя призналась Эвелин, покоряясь этой магии. — С чего бы это? — изумрудный взгляд мгновенно изменился: от пронзительного, до мягкого бархатного. Она нахмурилась, отмечая перемены в глубинах кошачьих глаз, зеркально наклонила голову: — Наверное, я всегда буду бояться этого — что ты вдруг исчезнешь. Бог предсказуемо не ответил, потому как, никогда ничего не обещал и, вероятно, не будет. Присел на корточки напротив, вцепился длинными пальцами в скамью по бокам от девичьих бедер — капкан захлопнул. — А меня больше не боишься? — поинтересовался, наконец, и в бархатистом голосе слышалась усмешка, а острый как бритва взгляд скользнул по ключицам, кромке влажной простыни. Он был совершенно расслаблен и спокоен, будто хищник на охоте, уверенный в своих силах, Эвелин, напротив, напряжена до предела, дышала глубоко и слишком часто, а голос, как всегда подводил: — Я никогда не боялась тебя, Локи, — не нужно быть Богом обмана, чтобы распознать такую нелепую ложь. Уголок тонких губ вздрогнул, трикстер наклонился совсем близко, коснулся длинными пальцами края простыни, провел по границам, едва задевая кожу, так что грудь каждый раз предательски вздрагивала, а дыхание сбивалось: — Врешь, княжна… — в малахитовом взгляде ироничные искорки. — Играешь на моей территории. — Сейчас не боюсь, — уверенно исправилась девушка, не отрываясь от его глаз. Теперь в них… сожаление? Бог скривился с каким-то болезненным отчаянием, холодная усмешка коснулась его губ: — Я — монстр. — Нет, — Эвелин совсем уж по-детски замотала головой. — Убийца… — он по-змеиному прищурился, словно прощупывал взглядом рубежи ее терпения. — Локи, перестань… — умоляюще выдохнула она, а про себя яростно подумала: «Зачем снова отталкиваешь, своенравное божество?! Опять пытаешься запугать? Чего ты добиваешься?!» Стоит только ему начать немного оттаивать, и Бог, будто сам себе начинает противиться: вновь накидывает ледяную броню, за которой уже так привычно, внушает всем вокруг страх, чтобы… что? Внезапная ирреальная догадка, как снег на голову: «Ты слабым боишься показаться? Ты — могущественное, древнее создание думаешь, что теплота, забота, любовь — это слабости, что сделают тебя уязвимым? Поэтому до сих пор машинально отталкиваешь все это, потому что привык быть сильным, холодным». Эвелин резко выпрямила спину, подалась вперед, трикстер рефлекторно, совсем незначительно откинулся назад: — Ты. Не. Монстр, — медленно с расстановкой произнесла девушка, доверительно заглядывая в зеленые омуты, и с нажимом повторила. — Я не боюсь тебя, прошу… — Она приподняла руку и дрожащими пальцами коснулась острой скулы. — Перестань пытаться оттолкнуть меня, у тебя ничего не выйдет… Я хочу быть ближе. В голову неожиданно прокралась мысль о том, что так будет, вероятно, всегда. На то он и Бог обмана, чтобы никому не доверять, а потому, смирись и прими таким или отпусти, а отпустить — страшно: задохнешься без прохладной эйфории. Нужен рядом, чтобы элементарно существовать, как аппарат жизнеобеспечения. Но и сам же к теплу тянулся. Отрицал, брыкался, оскал показывал звериный, взгляд волчий, но, вопреки всему, шел на свет и ютился на коленях, почти прирученный. И цена-то этого не так высока, оказалась: выслушать, понять, похвалить и вручить свою душу на блюдечке.       Локи вздрогнул от невесомого касания, будто обжегся, между бровей пролегла морщинка, а взгляд вдруг стал совсем затравленным, даже не растерянным — потерянным. И, внезапно, как гром среди ясного неба настигло озарение: «Привык все контролировать, давить, подчинять, а когда все идет не по плану, теряешься, иглами обрастаешь, колючим холодом покрываешься: боишься опять». И снова пьянил на кончике языка уже знакомый горьковато-сладкий вкус власти. И хотелось до рези в глазах и трясущихся поджилок ощутить еще и его, Локи вкус: тягучий, сладковатый. Смешать их, чтобы получился головокружительный наркотический коктейль. И запах-то его едва ощутимый, сейчас такой близкий накрывал с головой, затуманивал сознание.       Девушка не думала и секунды. Бог слишком близко, давно за пределами личного пространства, надо лишь немного податься вперед. Она сжала край скамьи пальцами, как единственную опору, чтобы окончательно не потерять связь с реальностью и прижалась губами к приоткрытым губам напротив. Трикстер оледенел на долю секунды, а затем обреченно выдохнул и решительно ответил на поцелуй. Почему-то именно в этот момент в голове возникла странная ассоциация с паразитами, что питаются друг другом, чтобы выжить, и если с Эвелин все было предельно ясно, то мотивы божественного интригана, так и оставались, скрыты плотным нифльхеймским туманом.       Веки сами собой прикрылись, а с губ сорвался едва слышимый стон, потому как, касание оказалось, едва ли не физически болезненным. Бог целовал иначе: мягко, не вторгаясь, касался мимолетно, словно пытался распробовать, будто зализывал, таким образом, раны — такой редкий момент абсолютного доверия. — Скажи еще раз… — прошептал прямо в губы, и снова оставил кроткий поцелуй. Эвелин улыбнулась, не открывая глаз. Ему не нужно объяснять, потому как, она понимает с полуслова. «Ребенок, тысячелетний ребенок». — Ты — мой Бог, Локи, мой царь, — вкрадчиво ответила девушка, когда он невесомо провел кончиком носа по ее щеке, двигаясь к уху. Прерывисто выдохнул, зарываясь носом в мокрые локоны, ощутимо прикусил мочку уха, и Эвелин, в который раз убедилась, чем питается само божество: непоколебимой верой в него. И вдруг стало, как-то горько, потому что, вероятно, на этом все и останавливалось. Это она, глупая, просто его присутствием удовлетворялась, а жадному трикстеру нужно, чтобы его боготворили, он требовал все и сразу, а в благодарность, великодушно позволял, дышать собой.       И сейчас Локи, будто бы подтверждал опасения: продолжал слишком нежно, чересчур сладко касаться ее губ — плел липкую, сладостную паутину, заманивал в ловушку, и вдруг завел пальцы за край простыни и рывком дернул на себя; ткань поддалась, послушно соскользнула на бедра, собираясь гармошкой. Девушка зажмурилась, замерла, чувствуя себя, донельзя беззащитной, и трикстер воспользовался этим, вновь доказывая свое превосходство: отклонился немного назад, скользнул взглядом по шее, острым ключицам, часто вздымающейся груди, и ухмыльнулся, будто бы рассматривал собственное творение. — Боишься… — почти с облегчением выдохнул, самодовольно улыбаясь, и вдруг резко сказал. — Посмотри на меня. Умудряется приказывать, будучи на коленях — так надо уметь. Эвелин неуверенно приоткрыла глаза. Выражение лица трикстера не выражало совершенно ничего, но взгляд даже божественному контролю уже не поддавался, и в нем — все. Малахитовая радужка плавилась под чудовищным гнетом эмоций, темнела, с головой выдавая чувства Бога. В магической зелени тонула насмешка, ее место занимал явный вызов, неудачно прикрытый обманчивой нежностью, что являлась, на самом деле — мутной пеленой нечеловеческого желания, и в купе с холодной маской — все это пробуждало, дичайший первородный страх. И Трикстер его чувствовал.       Спина неестественно прямая, дыхание окончательно сбито, а кровь почти болезненно пульсирует в голове, вопреки замершему сердцу. Он кладет широкую ладонь на ее ребра прямо под грудью, ведет большим пальцем и касается твердой горошины соска. Эвелин с трудом сдерживает себя, чтобы не прогнуться навстречу и поджимает губы, вновь закрывая глаза, но Локи приказным тоном рапортует, делая ударение на каждом слове: — Я. Сказал. Смотри. На меня. И это звучит так волнующе в черноте ночи, в жарком мареве банной комнаты, что девушка против воли, вновь смотрит на Бога, пока он упивается ее слабостью.       Трикстер резко раздвинул девичьи бедра и, не позволяя опомниться, пристроился между ними, наклонился вперед, мазнул призрачным поцелуем по ключицам, спустился ниже и, наконец, обхватил губами сосок. Жар ударил в голову, и Эвелин не нашла в себе силы, и дальше контролировать собственное тело. Контрастный, почти ледяной в окружающей духоте язык, скользнул в ложбинку между грудей, и Бог рваными поцелуями начал спускаться ниже — к животу. Его ладони огладили бока, пальцы остервенело сжали бедра, и девушка откинула голову назад, ударяясь затылком о стену, и совершенно не ощущая боли, потому как, хлесткое желание целиком завладело чувствами.       Локи поднял взгляд, посмотрел, на подрагивающие веки, и вдруг резко выпрямился, рывком притягивая княжну к своей груди; влажная ткань скользнула по ногам прямо на пол, но девушка уже и забыла о ней. Действия Бога напоминали американские горки: сначала плавно, неторопливо, так что ритм сердцебиения заходился от предвкушения, а затем, внезапно резкий срыв в бездну. Он огладил взглядом, заалевшее лицо, с удовольствием отметил, донельзя перепуганный затуманенный взор, вновь мучительно медленно наклонился и осторожно поцеловал дрожащие губы.       Эвелин потеряла опору, а вместе с ней и связь с реальностью, по наитию вцепилась в шелковую рубашку, сминая ткань пальцами. Веки снова сомкнулись, а с губ сорвался отчаянный вздох. Локи запустил руку во влажные волосы, сжал пряди в кулаке, потянул голову назад, принуждая, тем самым, открыть глаза. Девушка впилась взглядом в низкий потолок и прикусила припухшую губу, когда Бог скользнул губами по подбородку вниз — к шее. Вцепился на мгновение зубами в тонкую кожу, прошелся языком по месту укуса, и вдруг, — пришло время очередного срыва в бездну, — развернул вокруг своей оси и прижал грудью к противоположной стене, тут же, вжимаясь всем телом в спину девушки.       Эвелин зашипела сквозь плотно сжатые зубы, уперлась ладонями в горячее дерево, а трикстер прошелся носом по линии роста волос, втянул носом влажный тяжелый воздух и отстранился лишь на миг, чтобы в следующее мгновение, прижаться к девичьему телу, уже полностью обнаженным. — Чувствуешь? — хриплый шепот на ухо выбил почву из-под ног. Эвелин ощутила, как подогнулись колени, и она наверняка бы осела на пол, если бы Бог не вжал так яростно собой в стену. Очередной контраст температур: обжигающая деревянная стена, что особенно ощущалась, слишком чувствительной грудью, и блаженная прохлада за спиной. Она тихо стонет, в плотно сжатые губы, чувствуя: — Понимаешь, как ты влияешь на меня? — прерывисто выдохнул Локи, снова прикусывая кожу под волосами. Место, выбранное им для жестокой ласки, оказалось излишне чувствительным, и Эвелин машинально прогнулась в спине, прижимаясь бедрами плотнее. Трикстер что-то неразборчиво промычал, зарываясь лицом в волосы, а она внезапно поняла, что этим незначительным выпадом задела божество за живое — и осознание этого невероятно опьянило. И сразу захотелось большего: отыграться, отомстить за слабость, взять реванш, чтобы в очередном противостоянии, вновь не оказаться позорно побежденной.       Девушка крутанулась в его руках так резко, что он даже не успел понять, а когда осознал, растянул губы в ухмылке, замер, ожидая дальнейших действий. Эвелин трусливо пасовать была не намерена: улыбнулась в ответ, не прерывая зрительного контакта, прижала ладони к его груди, старательно напрягая, дрожащие пальцы, чтобы не раскрыть свое истинное состояние, и наклонилась к шее. Не без удовольствия отметила, как замер трикстер, и мстительно провела языком по бледной коже, намеренно задевая пальцами соски. Божественный самоконтроль был подорван: с тонких губ, наконец, сорвался предательский стон, и она даже не удосужилась скрыть победную ухмылку. Локи развлекаться с собой долго не позволит — очевидно, чем это обернется чуть позже, даже думать страшно, но пока божество оттаяло и поддалось ласке, нужно этим, несомненно, воспользоваться.       Девушка отстранилась, заглянула в глаза напротив, что сейчас отливали безумием и чернотой, медленно, не отводя взгляда, стараясь вложить в него все свои чувства, опустилась на колени и, не давая себе возможности все обдумать, обхватила его губами. Локи прорычал что-то нечленораздельное и обрушился согнутыми в локтях руками на стену, вжимаясь лбом, в добела сжатые кулаки. Эвелин замирает на миг, и он машинально подается бедрами вперед, судорожно выдыхает и жмурится, каменея. Девушка выпускает его, позволяет немного прийти в себя, сбавить градус, эфемерно касается кончиком языка, а затем снова начинает двигаться, теперь уже быстрее, так что трикстер шумно втягивает в себя горячий воздух, и она замечает, как совсем незначительно подгибаются его колени. И от этого сознание окончательно с цепи срывается.       Но она не успевает разойтись — Локи не дает, всласть насладиться своей властью над ним. Он остервенело схватил за предплечья и вздернул вверх, заставляя, подняться на ноги. Эвелин позволила, только зажмурилась, ожидая удара спиной, но трикстер лишь мягко подтолкнул девушку и тут же прижал собой, накрывая, припухшие губы своими губами, целуя, сразу до головокружения — глубоко.       Она ощущала, как дрожит Бог, несмотря на то, что ее кожа, казалось, вот-вот расплавится. Едва не захлебнулась нежностью, когда встретилась с алмазным вновь растерянным взглядом, и растерянность эта невероятно заводила: — Я хочу быть ближе… — повторила, словно оправдывалась. В его глазах — почти сожаление, почти грех. «О чем ты сейчас можешь жалеть? Ты — пуленепробиваемая каменная скала. Ты — лжец и манипулятор, разве ведомо тебе это чувство? Ты же только берешь, снова и снова, так, о чем тебе сожалеть?» — Молчи, — холодно скомандовал трикстер, а у самого сбилось дыхание. Он до ощутимой боли сжал ее талию в своих руках, с нажимом провел по бедрам и, наконец, закинул одну ногу на собственное бедро. Девушка послушно сжала губы, слегка пошатнулась и торопливо сцепила пальцы в замок на его шее, удерживая равновесие; лопатки обожгло от стены.       Локи проникал в ее тело мучительно медленно, будто хотел отыграться за собственную слабость и ни на секунду не отводил, испытующего, мутного от возбуждения взгляда. Эвелин старалась дышать ровно. Не получилось: вырвался стон, и Бог губами поймал, такой сладостный для слуха возглас, прикусил губу, и теперь подался вперед — до конца. И сам не сдержался, уронил голову на ее плечо, вновь сжал зубами кожу. Княжна широко распахнула глаза, глядя в потолок, старалась расслабить мышцы и принять его целиком. Движения: резкие, пронзающие, граничили с болью. Перед глазами плыло. Одна рука Бога стискивала приподнятое бедро, вторая — прижимала к себе вплотную за талию, сам он дышал рвано, и теперь его дыхание обжигало.       Стена неровная: мелкие щепки впивались в кожу. Эвелин хотела кричать, но лишь постанывала, сквозь плотно сомкнутые губы, иногда всхлипывала и сжимала в кулаках спутанные черные пряди. Локи что-то сбивчиво шептал на ухо, разобрать не получалось: острое болезненное удовольствие, будто иглой прошибало тело, поднималось вдоль позвоночника, в ушах шумело, и мир, казалось, сузился, до пульсирующего кокона, что накрыл собой с головой, а эпицентр его сконцентрировался где-то внизу живота.       Она, словно сквозь толщу воды различила сдавленный стон Локи, его запах сейчас был повсюду, Эвелин сделала последний глубокий вдох, пульсация вместе с шумом крови отдавалась в ушах. Бог отстранился, вновь заглянул в глаза и, уже умоляюще попросил: — Смотри на меня. Он на грани, и осознание этого действовало, как взрыв всех разом нервных импульсов. Тело дрожало, губы прикушены до предела, и Эвелин прогнулась в пояснице, в сумасшедшем желании стать еще ближе — единым организмом. На языке металлический привкус. Локи прижался к губам, скользнул языком, зализывая укусы, и теперь ко всему примешался еще и его восхитительный вкус.       Тело прошибло судорогой, с истерзанных губ хрипло сорвалось его имя, и Бог весь напрягся, словно струна, отпустил девичье бедро, обоими руками прижал, подрагивающее тельце к себе, собой вжимая в стену, судорожно выдохнул, продолжая ее вдох, почти всхлипнул и вдруг, последний раз подаваясь вперед, замер.       Кажется прошла вечность, прежде чем темнота перед глазами начала рассеиваться, а звон в ушах затихать. Эвелин все еще держалась на ватных ногах, только потому что ее удерживал Локи. Наконец, он отступил, потянулся, к скомканной на полу шелковой рубашке, и накинул ее на плечи девушки. Она расслабленно прикрыла веки — Бог разрешил, а она позволила сгрести себя в охапку и усадить себе на колени, прямо на полу.       Гроза притихла, но проливной дождь до сих пор шумел, за прикрытым выцветшей тряпкой окном. Баня уже остыла. Эвелин ощущала губы трикстера на макушке, и благостное спокойствие теплом разливалось по венам. — Все очень плохо, — лениво выдохнула она, стеклянными глазами глядя перед собой. — М-м? — Локи ощутимо напрягся, его губы замерли. — Кажется, я люблю тебя, — сообщила обыденным тоном, по-прежнему, не моргая. Бог предсказуемо не ответил.

***

Imagine Dragons — Believer

      Дворец тонул в теплых рассветных солнечных лучах. Причудливые тени скользили по веренице стен, растворялись в радужных витражах. Гнетущая тишина давила на уши: коридоры пустынны, не сновали по витиеватым лабиринтам даже слуги, лишь кое-где в тенях позолоченных колон дремали усталые эйнхерии.       Тор Одинсон смертельно хотел спать. Он устал, вымотался и чувствовал, что приляг он сейчас прямо здесь — посреди пустого дворцового коридора, блаженное забытье тут же овладеет разумом, но наследник допустить этого никак не мог, даже, учитывая, насколько остро в данный момент этого хотелось. Принц не смыкал глаз уже несколько дней. Существенным ли это было для Бога, он понятия не имел, однако, даже почти бессмертный организм уже открыто бунтовал и давал сбой.       Асгардец торопливо свернул в восточное крыло и направился прямиком в сторону тронного зала, полностью уверенный, что отец уже с первыми лучами восходящего светила восседает на троне. Всеотец в отличие от своего старшего сына, бессонницей не страдал — спал крепко и беспробудно, более того, был крайне спокоен, учитывая обстоятельства, а потому, ежедневно, не изменяя многовековым традициям, поднимался ни свет ни заря, вероятно, самый первый из асов и приступал к делам королевства.       Тор широко и сладко зевнул, так что свело нижнюю челюсть, а в уголках лазурных глаз выступила влага, и сильнее сжал рукоять молота. Он был в не себя и, определенно мечтал впасть в безмятежный сон и проспать, как минимум несколько эпох, ни о чем не думая, и ни за кого не беспокоясь.       За спиной раздался и эхом отразился от золоченых стен, слишком громкий для бесшумного асгардского утра стук каблуков о каменный пол, и тут же тишину зари нарушил высокий звонкий оклик: — Тор! Громовержец замедлил шаг, круто обернулся и шел теперь спиной вперед. В полумраке коридора показалась крохотная фигурка воительницы, что спешила за принцем. — Сиф, — он коротко кивнул, приветствуя, запыхавшуюся деву, и развернулся обратно. Валькирия выглядела не лучшим образом: высокий хвост небрежно растрепался, на белоснежном лице пролегла тень усталости, а под огромными оливковыми глазами притаились темные круги. Друзья целиком разделяли тревоги будущего царя, и несвежий вид лучшей подруги, сейчас полностью олицетворял их общее беспокойство. Тор был убежден, что и сам он сейчас представляет собой самый, что ни на есть жалкий объект самобичевания — беспомощный, с недосыпом и сумасшедшим желанием кого-нибудь отделать. Точнее, кого именно, он мог сказать, не задумываясь и на секунду. — Вольштагг и Фандралл вот-вот должны вернуться из Мидгарда, — доложила воительница, стараясь выровнять сбивчивое дыхание. — В Лессальвхейме, как я и думала, ничего, Фрейр был крайне ошарашен новостью, а значит, девчонка не являлась пока к брату. — Мы ошиблись… — констатировал громовержец, нахмурившись — он терпеть не мог признавать поражение. — Мне казалось, она захочет в первую очередь добраться до брата, учитывая, что больше никого у нее не осталось. — Самина, или как ее там, так и сделала бы, останься она одна, но, Тор, пора признать что… — Признать, что мой братец с концами задурил девчонке голову, а она позабыла о своей семье и отправилась с ним бороздить просторы космоса?! — Асгардец начинал тихо сатанеть. — Мысли шире, — подсказала дева. — Хочешь поймать беглеца, нужно мыслить, как он. — Стать, слетевшим с катушек божком? — без намека на улыбку спросил принц. — Тор, мы рассуждали слишком предсказуемо, — покачала головой Сиф, едва поспевая за Богом. — Девчонка каким-то образом помогла трикстеру бежать, мы думали, что он взамен рассказал ей всю подноготную, и они сразу отправились, в первую очередь к светлым альвам, но это же Локи — он ничего не делает просто так. — Думаешь, свободы брату будет мало? — Тор бросил настороженный взгляд на подругу. — Если сейчас Фандрал с Вольштаггом не объявятся наперевес с Локи — ответ очевиден. — Почему брат не может просто встретить подругу детства и не угомонить свои метания где-нибудь в другой галактике? — Одинсон скривился, понимая, насколько нелепо это прозвучало. И тут же сам себе ответил: потому что — это Локи — заноза в одном месте, у которого интриги и подлости в крови. — Если бы мы знали о тропах столько же, сколько знает о них твой брат, — мечтательно протянула воительница. — Просто шли бы по горячим следам, а не искали иголку в стоге сена. — Огун тоже еще не вернулся из Ванахейма? Валькирия отрицательно качнула головой: — Тор, мы по второму кругу мусолим возможные варианты. Я думаю, они опережают нас на несколько шагов: мы отправляемся в один мир, а эта парочка к этому моменту уже перепрыгнула в другой, к тому же они двигаются по тропам, о которых нам неведомо — иначе никак, — она устало вдохнула и на выдохе обреченно добавила. — Так что, даже если перевернуть весь Иггдрасиль вверх дном, нам не найти Локи, пока он сам того не захочет…       Они миновали еще один залитый охристыми рассветными лучами коридор. Дворец был воистину огромен, но в такие моменты громовержцу казалось, что он сжимался до невообразимо крошечных размеров, становился похожим на кукольные домики, какими играют дети прислуги: он терпеть не мог докладывать отцу о своих неудачах. Золотые массивные двери в тронный зал показались слишком скоро, а принц не успел продумать возможный диалог с правителем Асгарда. — Я хочу найти брата не для того, чтобы снова засадить в темницу, — зачем-то уточнил Одинсон, останавливаясь в нескольких шагах от входа, вероятно, чтобы отсрочить неизбежный момент, когда придется переступить порог и начать оправдываться перед отцом за то, что наследный принц не оправдал ожиданий. Опять. — Мне спокойнее, когда Локи у меня перед носом… — Всем спокойнее, когда Локи перед носом, — хмыкнула Сиф, толкая тяжелую дверь, и пропуская Бога вперед. — Потому что, в другом случае, он может быть за спиной, вонзая ножик тебе под ребра. Тор промолчал, проходя мимо воительницы, лишь опустил голову и сжал металлическую рукоять, совсем уж остервенело. Признаваться подруге, что удар в спину от собственного брата интересовал его в гораздо меньшей степени, чем возможная опасность, что угрожала тому после всех его деяний, абсолютно точно не хотелось.       Всеотец воспринял не радужные новости от старшего сына с предсказуемым бесстрастием. Он с максимально отстраненным видом выслушал принца, скользнул скучающим взглядом по троице воинов, что бесшумно проникли в тронный зал и остановились у самого входа с таким видом, будто собирались покаяться в самых ужасных грехах. — Тебе нужно отдохнуть, сын мой, — наконец, проронил он, когда громовержец умерил свои вымученные оправдания, замолчал, встав на одно колено, и склонил голову. — Полно мучить друзей, вам всем нужно выспаться… Гримаса на лице принца выражала подлинное недоумение, а в небесно-голубом взгляде читалось, плохо скрываемое сомнение, относительно душевного здоровья правителя, что застал его сейчас врасплох. — Но… отец… — начал Тор, но Всеотец взмахом кисти заставил сына замолчать. — Я услышал тебя, — прогудел он, устало откидываясь на высокую спинку трона. — Изволь и ты, слышать меня. — Но Локи… Единственный глаз высшего аса прищурился, тонкие губы дрогнули: — Поверь мне, сын, этот о себе позаботится, пусты все твои опасения. Громовержец поджал губы, поежившись, от холодного сканирующего взгляда, — Всеотец знал его много лучше других, — подавил в себе, ножом по сердцу полоснувшее, отцовское: «этот» и, кивнув, поднялся на ноги. — Или, быть может, ты торопишься возвратить брата в темницу? — продолжал загадочно сверкать единственным глазом царь. Принц, окончательно растерявшись, нахмурился: — Я лишь хочу найти и вернуть Локи домой, отец… Правитель Асгарда грузно поднялся с трона, перехватил удобнее гунгнир и покачал головой, бросая на сына снисходительный взгляд: — Твой младший брат, Тор, не сбежавшее неразумное дитя: он не потерялся, — царь хрипло усмехнулся, отворачиваясь. — Умудрился прохвост сбежать из-под носа — да, хитер мальчишка: запудрил мозги невинной деве, чего я и опасался, учитывая их общее прошлое, но то неизбежно было… — Всеотец вновь направил взгляд, на совершенно ошалевшего громовержца. — Даже ваша с друзьями опека над княжной не спасла бы девочку, я надеялся успеть вернуть ванийку в Мидгард, но Локи оказался проворнее. — Уголки губ едва заметно дрогнули. — Полно тебе, неужели, ты, правда, думал, что я упущу его из вида? — О, бездна, забери… это мы, что зазря несколько дней не ели, не спали, по мирам скакали?! — пробурчал насупленный Вольштагг, склонившись, к светловолосой голове Фандрала. — Друг мой, ты как всегда только о еде и думаешь, а сути не улавливаешь, — выдохнул ас, хлопнув друга по объемному животу. — Да я на ногах с трудом стою, желудок от голода сводит… — шепотом пожаловался Вольштагг и запричитал едва слышно. — Боги, все бы отдал за сочного кабанчика, приготовленного на костре… за шкирку этого преступника и в темницы подземные, чтобы света белого не видел более! — Локи — мой сын! — эхом прокатился по залу твердый голос царя. — И покуда он сейчас под моим неусыпным контролем, пусть все остается так, как есть. — Мой царь, прошу простить меня за мою дерзость, но он опасен, — послышался тонкий, не менее растерянный голос Сиф. — Кто знает, чем все это обернется… — Милая, кто знает о надвигающейся опасности, тот наполовину её избежал, — Всеотец сурово посмотрел на сына и отдал приказ, обращаясь, будто лично к принцу. — Как царь Асгарда приказываю вам оставить пустые разговоры, да отправиться всем в свои покои, ибо королевству нужны сильные, отдохнувшие войны, а не разбитые бессмысленными походами!       Приказу верховного аса, разумеется, противиться сил уже не было.

***

      В мире светлых альвов, окрашивая теплым янтарным светом, золоченные стены чертога верховного правителя, догорал закат. Фрейр — владыка Лессальвхейма любил это время суток всем сердцем, а потому, зачастую его владения несколько дней подряд тонули во всех оттенках оранжевого. Фрейру нравилось любоваться, как ласковое морковное светило лениво переваливалось за горизонт, как пропитанный волшебством мир готовился ко сну и встречал туманные сиреневые сумерки. Он мог прокручивать этот момент снова и снова, наслаждаясь, каждой минутой беззаветной тишины. Фрейр дышал Лессальвхеймом: здесь не было места печалям, забывалась в веренице магических явлений скорбь, и в восхитительном разнообразии дней, можно было вполне сносно существовать, почти не ощущая, сжимающей внутренности тоски. Почти. Светлый мир приютил и стал пристанищем, когда от родного дома осталось лишь забвение.       Владыка различил боковым зрением призрачное движение за спиной. Обернулся, шелестя полами длинного белоснежного одеяния, и мгновенно узнал своего неожиданного гостя: — Приветствую тебя, сын Ньерда — владыка Лессальвхейма. Эту змеиную улыбку он видел неоднократно на дипломатических приемах и политических заседаниях. Она отталкивала, но запоминалась. Фрейр осмотрел гостя с головы до ног, наконец, проронил: — Как много асгардцев для одного дня… — он устало выдохнул. — Судя по всему, пора менять стражников, раз у них прямо перед носом умудрился прошмыгнуть беглый Бог обмана. Лафейсон ухмыльнулся шире, прищурился: — Полагаешь, меня может остановить твоя остроухая охрана, владыка? — Полагаю, нет, — качнул головой Фрейр и, настороженно поглядывая на гостя, двинулся в сторону резного столика, на котором стояла бутылка отменного эльфийского вина. — Коли тебя даже эйнхерии не задержали, что уж говорить о моих воинах? Правитель альвов плеснул в хрустальный кубок рубинового напитка, не без удовольствия испробовал, поставил сосуд на стол и поинтересовался, едва ли не апатично: — Что привело тебя в мои владения, очерненный принц? Трикстер склонил голову на бок, не прекращая, приторно улыбаться. Фрейру эта ухмылочка крайне не симпатизировала и побуждала, скорее прекратить светскую беседу и призвать бесполезных стражников: — Судя по всему, до тебя дошли слухи о том, кто способствовал моему освобождению, неужели, нигде не екнуло, владыка? — зеленые глаза задиристо сверкнули. — Я дважды повторяться не буду, асгардец, — угрожающе протянул правитель и шагнул к Богу, выставив перед собой ладонь. Лафейсон картинно закатил глаза: — Да ладно тебе, святейшество?! Изволь не устраивать сейчас поединок магических искусств — ты прекрасно знаешь, что мне нет в этом равных. — Я, пожалуй, рискну, — в тон божеству ответил Фрейр. Трикстер вновь ухмыльнулся, по-кошачьи шагнул вперед и вкрадчиво процедил: — Я к тебе с деловым предложением, владыка Лессальвхейма, уверен, ты не сможешь отказаться…       Чертог правителя альвов погружался, в убаюкивающие мотивы лиловых сумерек.