Достучаться до миров

Bring Me The Horizon — Deathbeds

      Приглушенное изумрудное свечение рябит перед глазами, которые никак не могут привыкнуть к непроглядной темноте. Хочется протянуть руку и коснуться невесомой дымки, желание это нестерпимо искушает, зудит под кожей, принуждая окунуться целиком в ирреальный туман, но она не двигается. И отсыревшие, заплесневелые черные стены, и глухой стук капель о каменный пол, и тьма — все казалось смутно… знакомым?.. — Эвелин… Странное чувство, будто все это уже было, помогало удерживаться на рубежах затуманенного рассудка. В этот раз все было иначе: она понимала, кто она, и знала, что ожидало за зеленоватой завесой. И Эвелин отчаянно не хотела здесь быть. А еще она ничего не чувствовала. Совершенно ничего, кроме всепоглощающего желания убраться как можно дальше. Парадоксально, но сейчас это невероятно помогало. — Не нужно бояться темноты, сделай шаг… Призрачное эхо так близко, пыталось зазывать, дурманить, и чтобы не сорваться, нужно сконцентрироваться на звуке, что издавали капли, разбиваясь об пол. «Тьма — не очень хорошее слово, не думаешь?.. А выход из нее есть?» Выход… Нужно найти выход. Найти свет. Свет определенно прогонит эту вязкую липкую тьму, растворит, выжжет пугающее изумрудное свечение и ту черную сущность, что живет внутри тягучей субстанции. — Ты веришь мне? Эвелин рывком развернулась и побежала в противоположную сторону. В оглушительной тишине она различала только собственное надорванное дыхание и звон капель. Холодный коридор, казалось, никогда не кончится, но она не позволяла себе обернуться, дабы убедиться, что завеса осталась далеко позади.       Дверь появилась, будто из ниоткуда, и осталась единственным материальным предметом среди окружающей тьмы. — Не отталкивай меня… В голосе столько болезненного отчаяния, что тяжело бухающее сердце ощутимо сдавливало, словно тисками. В голосе столько страха, что ледяные волны ползли по окоченевшей от холода и сырости коже. И сам голос, такой надтреснутый, заполнил собой черное пространство, проник в голову несуществующим зудом. Ощущения эти становились настолько осязаемыми, что тело механически прошивало лихорадочной дрожью, а горло перехватывал болезненный спазм. Но и они были лишь некой игрой телесной памяти, фантомной болью полумертвого подсознания. — Я хочу, чтобы ты следовала за мной. Больше сомнений не осталось, как и ощущений. Она с силой толкнула дверь, наваливаясь всем телом, и на миг ослепла от молочно-белого света…       За дверью была комната. Знакомая спальня во дворце Белого города. Белоснежный солнечный свет заливал пестрые ковры на полу, скользил по тяжелым бежевым портьерам, концентрируясь в эпицентре — массивной кровати с шелковым балдахином. Эвелин обвела взглядом апартаменты, прошла чуть глубже в покои и коснулась кончиками пальцев мягкого бархатного покрывала. Солнечный луч скользнул по руке, привлекая внимание к серебряному плетению на запястье; украшение искрилось радужными переливами в теплом свете.       Невесомое прохладное прикосновение скользнуло по ребрам, но она даже не вздрогнула, продолжая изучать безучастным взглядом собственную кровать. Теперь касание ощущалось на грудине, впадинке над ключицей, и тело, вопреки сознанию, реагировало: по коже прошла горячая волна. Сухие холодные губы коснулись ямочки за ухом, и Эвелин резко посмотрела вперед, в отражение большого настенного зеркала в позолоченной раме. — Я ничего не чувствую… — зачем-то сказала она вслух, слабо пожав плечами. В теплом изумрудном взгляде отражения сияли игривые искры. Длинные пальцы ласково убрали прядь волос за ухо, и следующий поцелуй пришелся на шею, дополняя столь откровенную ласку вкрадчивым шепотом: — А так?.. Так чувствуешь? Эвелин едва заметно качнула головой. Получилось сдавленно и неуверенно; тело из оцепенения выдернула нервная дрожь. Холодные ладони накрыли тазовые косточки, а ищущие губы остановились на мочке уха, обжигая кожу неровным дыханием. — А сейчас?.. Она рвано выдохнула, не без труда сдерживая порыв зажмуриться; закрывать глаза было страшно, страшно было вновь увидеть темноту. — Не нужно… — голос сорвался, и Эвелин поджала губы, потому как ладони скользнули ниже, на бедра, прижимая вплотную, и не сдержала изумленного вздоха, когда ощутила легкий укус на плече. — Чувствуешь?.. — властный бархатный баритон не спрашивал, принуждал. — Я не хочу… — она захлебнулась судорожным дыханием. — Не хочу чувствовать. — Тогда ты умрешь, — сочувственно пожало плечами отражение. — Или еще хуже — перестанешь быть собой. Чужие руки обхватили за плечи, прижимая спиной так сильно, что на мгновение остановилось дыхание. Большой палец мазнул по щеке, очертил границы губ. — Это правда?.. — спросила Эвелин, чуть наклоняя голову, разглядывая образы в зеркале. — Ты правда здесь? — Мы в твоей голове, принцесса, тебе решать, что — правда, а что — плод твоего воображения… — Это важно. — Разве?.. — уголок тонких губ дрогнул, а пальцы невесомо пробежались по поблескивающему в лучах солнца украшению. — А мне кажется, это не имеет значения. — Если ты — вымысел, я не устрою истерику, — Эвелин машинально улыбнулась в ответ. — Тогда я — вымысел. — Хорошо… Губы прошлись по заалевшей щеке, а руки вдруг рывком развернули на сто восемьдесят градусов, и Эвелин задохнулась в очередной раз, окунаясь с головой в изумрудную топь напротив. — Ты должна чувствовать. — Почему? — поинтересовалась она, действительно не понимая. — Хватит с девяти миров одного ледяного королевства. Руки скользят по спине, пальцы очерчивают позвонки от поясницы и выше, к шее, а табуны восхитительных мурашек штурмуют вдруг слишком чувствительную кожу. Чувства расходятся по двум фронтам: с одной стороны абсолютно бесцветный взгляд и блаженное равнодушие, с другой — весь спектр эмоций, которые либо помогут воскреснуть, либо уничтожат окончательно. Эвелин хочет быть уничтоженной. Она начинает говорить, кажется, спустя целую вечность, только когда приходит уверенность, что собственное сердце еще бьется, а дыхание: неравномерное, прерывистое, слабое-слабое, но есть. С этим и приходит осознание, что она, вопреки всему, еще жива. Стоит на перепутье: вернуться обратно за дверь, в темноту, или идти дальше? И если идти дальше, то кем?.. Струйкой воздуха без эмоциональной палитры: холодной, как нифльхеймский мрак? — Там так больно, — глухо отзывается, пряча лицо на широкой груди, обхватывая чужую талию руками. — Я невероятно устала… — Мне жаль. — А сейчас хорошо… правильно, — она уткнулась носом в сгиб шеи, зарылась в надключичную впадинку, глубоко вдыхая. — Это не реально. — Все равно, я не хочу даже думать о том, что сейчас происходит в реальности, — Эвелин по наитию жмется плотнее. — Нельзя прятаться от всего в своих фантазиях, принцесса, пора просыпаться… Она лихорадочно закивала, по-прежнему пряча лицо, и попросила так по-детски отчаянно и жалко, что даже у самой едва живое сердце сжалось: — Поцелуй меня… пожалуйста, мне это нужно, правда… — Обещаешь в таком случае проснуться? — магическая зелень задиристо прищурилась; Эвелин макушкой ощущала горькую усмешку. — Обещаю… Чужие губы холодные, как лед, но от легкого касания моментально шалеет в голове, и жар волнами разливается по всему телу. Она запрокинула голову и, наконец, позволила себе прикрыть веки, но даже сквозь темноту по глазам бил ослепительный солнечный свет. Вымысел. Пусть так. Но будучи в реальности, она даже не могла представить, что поцелуй может быть таким: мягким и настойчивым одновременно, таким, что в груди что-то сжималось от восторга, и абсолютно точно не хотелось прекращать этот сладостный миг. Эвелин упустила момент, когда внезапно стало не все равно. Разум еще слабо сопротивлялся надвигающейся буре, но тело сдало позиции, оборона пала. — Просыпайся, — мягкий шепот и легкие касания к губам кружили голову, заставляя дуреть. — Прямо сейчас. — Еще немного, пожалуйста… — выдохнула она торопливым, неистовым шепотом и отчаянно прильнула кожей к коже, впиваясь пальцами в знакомую до режущей боли, до щипания в уголках глаз мягкость плаща. Изящные пальцы ласково погладили щеку, спустились к ключицам и обхватили предплечья. — Я люблю тебя… — оплавившись окончательно, едва слышно проронила Эвелин, когда упоительно холодные губы коснулись лба в последний раз. Зеленые глаза смеялись, смотрели с такой искренней нежностью, что становилось совсем невыносимо. — Нет, милая, хотя бы с собой будь честной: то, что ты чувствуешь — не любовь, это слепая покорность, беззаветная вера, самоуничтожение. Ты веришь, наперекор себе, отдаешь душу тому, кто ее не заслуживает. — Это не правда… — неуверенно отозвалась она, опуская глаза на болотный шелк рубашки. — Ты полюбишь, принцесса, по-настоящему полюбишь, — ласковая улыбка тронула тонкие губы. — И это будет хороший человек, достойный, тот, который бросит к твоим ногам все девять миров, потому что ты, как никто, этого заслуживаешь. — Но мне ничего этого не нужно… — Я не принес в твою жизнь ничего хорошего, посмотри на себя… Эвелин нахмурилась, проследила глазами за теплым малахитовым взглядом и заметила на своем боку расплывающееся алое пятно. Оно пропитало белоснежную ткань рубашки, несколько тяжелых капель уже упало на мраморный пол. — Тебе все время больно по моей вине. Эвелин рассеянно провела кончиками пальцев по багровому пятну, размазала влагу по подушечкам пальцев, и вдруг оказалась развернутой лицом к зеркалу, почти вплотную прижатой к стеклу. — Посмотри на себя… — в мягком бархате голоса слышались нотки сожаления. Она подняла глаза и столкнулась с большими ореховыми глазами. Собственное отражение казалось размытым, будто она видела себя со стороны во сне, но взгляд приковывало другое: нижнюю челюсть и часть скулы украшал лиловый кровоподтек, а на спекшихся губах ссохлась в коросту почерневшая кровь, ей же на правом боку пропиталась насквозь и некогда снежно-белая рубаха. — Если тебе этого не достаточно… Ее вновь развернули спиной. Невероятно красивые пальцы начали расстегивать крохотные бусинки пуговиц одну за другой. Прохладные ладони пробрались под рубашку и, накрыв плечи, стянули шелковую ткань до лопаток. Эвелин обернулась через плечо, снова рассматривая собственное отражение; бледная кожа стерта до уродливых бордовых разводов. — Не так уж и плохо, — нерешительно заметила она, завороженно изучая собственную изувеченную спину. — И совсем не больно… — Это не реально, — в очередной раз напомнил умиротворяющий шепот прямо на ухо. — Ты хочешь, чтобы я возненавидела тебя? — спросила она, очерчивая пальцами особенно глубокую рваную борозду на плече. — Зачем?.. Разве тебе не все равно? — Так будет лучше для тебя… — шепот стал более грубым и настойчивым. — Просыпайся, Эвелин, сегодня ты не умрешь. Прохладные прикосновения исчезли, и она резко обернулась, чтобы еще хотя бы раз заглянуть в ласковую зелень глаз, но столкнулась лишь с пустотой и накатывающим из углов комнаты мраком. — Эвелин!.. Тьма наползала из распахнутых настежь окон, затмевая сияющий солнечный свет, и подбиралась все ближе. — Открой глаза. Низкий бархатистый баритон сменился более грубым грудным тембром. И перед тем, как темнота успела коснуться кончиков пальцев босых ног, Эвелин прикрыла веки, всеми силами выбрасывая себя в реальность, а когда спустя мгновение открыла глаза, эфемерный шепот эхом донес едва различимое: «Я тоже люблю тебя…», но в резко нахлынувшей лавине боли он показался лишь видением, фантазией утомленного рассудка.       Тело скручивало в мучительной, казалось, бесконечной судороге. Собственная кровь будто обернулась ледяными волнами с кусочками стекла, что впивались в органы изнутри. Конечностей Эвелин не чувствовала, только холод, от которого ее едва не подбрасывало на земле, а зубы ритмично отбивали дрожь. Озноб выворачивал, не позволял даже полноценно вдохнуть, но когда все же удалось, она закашлялась от тошнотворного запаха обугленной кожи и крови. Ее металлический запах, казалось, осел в наэлектризованном воздухе, смешиваясь с пылью. — Тише… тише, дыши. Тихий мягкий голос доносился словно издалека. Высохшие губы приоткрылись, но над голосом власть была потеряна, выдавить удалось лишь страдальческий стон, и княгиня лишь вымотано прикрыла веки, ощущая, как от дрожи тело выгибает в очередной судороге. А вот боли теперь не было. И почему-то это казалось ненормальным. — Эвелин!.. Эй! Не закрывай глаза, слышишь?! — чьи-то обжигающие горячие руки сгребли в охапку, и она подумала, что такой контраст температур, вероятно, от того, что собственное тело сейчас едва ли отличается от куска льда. Новая волна конвульсивной дрожи прошла по организму, когда она вдруг осознала, что совсем рядом источник тепла — чужое тело, и бессознательно вжалась в металлический нагрудник, чувствуя, как жар проходит даже сквозь него. Совсем восхитительно стало, когда трясущееся тело прижали крепче, обхватывая руками. В окружающей тишине княгиня слышала только стук своих зубов, и ощущала теплую грудную клетку под щекой. Чужое мерное дыхание убаюкивало, веки слипались сами собой. — Сейчас полегчает… это нормально, главное, не закрывай глаза. Тепло волнами расходилось по организму, и губы сами собой растянулись в улыбке от какого-то мучительного восторга. До тех пор, пока действительно не отпустило, и озноб не сменился топящим сознание шквалом боли.       С губ сорвался сдавленный крик. Эвелин сжалась, машинально стараясь уйти от разрывающего чувства, но от телесной скованности оно только выросло в разы. — Стрела не прошла насквозь — это хорошо, — почему-то казалось, что некто укачивал ее, будто ребенка, но, вероятнее всего, это просто сознание расплывалось в окружающей действительности. — Слушай мой голос, княгиня, Сиф подлатала тебя немного целительным кристаллом, кровь больше не идет, но в остальном надо потерпеть — твоя регенерация хуже, чем у асов. Сиф?.. Эвелин огромным усилием воли заставила себя совсем немного приподнять голову. Запах озона, невероятные голубые глаза. Ну, конечно… — Тор… — слабо выдохнула она, громовержец быстро закивал, широко улыбаясь. — Прости… что отвлекла от царских дел… Княгиня влажно закашляла, вновь пряча лицо на груди асгардского царя и стискивая пальцы в кулаки от прошившей весь правый бок режущей боли. — Тише-тише, — повторил он, чуть крепче сжимая еще подрагивающее от агонии тело в руках. — Мы пришли, как только получили известие от Хеймдалля. — Быстро… для десяти тысяч воинов… — княгиня поморщилась, хрипло хватая ртом разгоряченный воздух. — Зачем же столько? — хмыкнул Бог. — На счету была каждая минута, так что я друзей в охапку и сюда… и то, как видишь, опоздали немного. От такого заявления Эвелин даже замерла. — Твой братец не пошел бы против Асгарда. Армия Лессальвхейма прекратила наступление, как только мы сошли с радужного моста. Последние события одно за другим постепенно складывались в более четкую картинку, и княгиня поджала окровавленные губы, чувствуя, как саднящие ребра сдавливает от судорожного дыхания; осознание произошедшего настигло так внезапно, что полностью перекрыло все болевые ощущения. — Мы уже обговорили все с Фрейром. Будет собран верховный совет в Асгарде, на котором будут присутствовать представители каждого из высших миров. Старейшины сами решат, кому будет принадлежать трон Ванахейма, — продолжал говорить Тор, но Эвелин едва ли понимала сейчас его речи. — Разумеется, будет учитываться и его нападение на ослабленный мир с целью захвата власти… — Сколько?.. — глухо отозвалась княгиня, безучастно рассматривая серебряный металл доспехов на руках Бога. Тор несколько минут молчал, но Эвелин знала: царь прекрасно понял, что она имела ввиду. — Это не важно… — наконец, ответил он. — У тебя не было выбора, ты защищала свой народ. Княгиня фыркнула, если бы могла, но сил хватило лишь на то, чтобы скривить губы, а подсознание услужливо напомнило о головокружительных ощущениях, что наркотическим дурманом разливались по жилам, когда один за другим падали замертво альвхеймские солдаты. Говорить об этом громовержцу она, конечно же, не стала. Никому не нужно знать о тьме, что некогда поселилась и теперь, возможно, тысячелетиями будет обитать внутри нее, питаться ей. Плата за силы. — Ты научишься это контролировать, — будто понимая, о чем она думает, проронил Бог. — Мы не смертные, нам дана огромная мощь, и мы несем ответственность за свои силы, учимся управлять ими. Главное, понять для себя ту грань, когда ты используешь их во благо, а когда они толкают тебя на зло. Эвелин неопределенно кивнула, внимая словам царя, а потом вдруг встрепенулась, желая приподняться и осмотреться, но руки Бога грома не позволили этого сделать: — Где Фрейр?.. — спросила она, поднимая глаза на громовержца. — Собирает свою армию, чтобы до совета отбыть в Лессальвхейм. — Это… он меня? — Эвелин, наконец, решилась приподнять голову и осмотреть рану, но ничего не разобрала за кровавым месивом, оросившим некогда белую рубашку. — Твой брат сказал мне, что не использовал на тебе свою магию. Он не хотел причинить тебе значительный урон, а от простых ранений ты быстро восстановишься. — Хороша семейка, а?.. — прищурилась княгиня, вновь расслабляясь в руках царя; от напряжения боль становилась невыносимой. — Не повезло нам с братьями… — слабо улыбнулся Тор. Эвелин кивнула, вновь прикрывая глаза. Слова брата об очередном предательстве набатом били по вискам, прибавляя к боли в теле еще и головную боль. «Не любовь, слепая покорность, беззаветная вера, самоуничтожение». — Прости, что я так… — начала княгиня, просто чтобы собственным сиплым голосом заглушить голоса в голове. — Но… мне так холодно, а ты… — Ничего, — в голосе громовержца послышалась улыбка. — Видела бы ты меня после моей первой битвы: грязный, в крови по уши, а сам перепуганный щенок, не более… впрочем, хорошо, что не видела. Смешок сам собой сорвался с губ, и Эвелин тут же зашипела от режущей боли. Добавила, обведя языком покрытые корочкой губы: — Не могу… представить вас испуганным, ваше высочество. — Всякое бывало, — усмехнулся Бог. — Мне тогда, кажется, только-только стукнуло восемнадцать: амбиции и жажда славы бежали впереди меня, вот только поубавилось спеси, когда на поле боя оказался. Потом привык, куда было деваться? Княгиня вновь улыбнулась. И вдруг с удивлением заметила, насколько было с Богом грома невероятно легко: боль, отчаяние, переживания как-то сами собой на второй план отступили, но вместо долгожданного облегчения, как назло, пришло удушающее чувство вины. — Тор… — чуть слышно позвала она и, дождавшись, когда небесно-голубой взор обратится на нее, осторожно продолжила. — Прости меня за… за все это. — Перестань! — хмуро покачал головой царь. — Мне не стоило с самого начала врать тебе о твоем происхождении, вероятно, многого удалось бы избежать. Не бери на себя ответственность, княгиня, Локи сбежал бы, даже не попади ты тогда в Асгард. Поверь мне, этого не остановили бы ни кандалы, ни темницы. А вот если бы я в свое время все рассказал тебе, возможно, ты не пережила бы столько потрясений. — Я бы поспорила… но, кажется, сейчас отключусь… — пробормотала Эвелин, закрывая глаза; боль топила в себе, и больше всего сейчас хотелось просто на мгновение прикрыть веки, подремать. — Все хорошо, — отозвался Бог. — Теперь можешь отдохнуть, твоему организму нужно восстанавливаться. — Он поднялся на ноги, заграбастывая на руки безвольное девичье тело. — Я доставлю тебя во дворец. — Он любит тебя… — уже в полубессознательном состоянии прошептала княгиня. — Наверное, здорово, когда тебя кто-то любит… в смысле, по-настоящему?.. — Если бы мне эта любовь еще и проблем не доставляла, цены бы ей не было… — буркнул громовержец, но Эвелин уже этого не слышала.       Царь Асгарда мрачно окинул потемневшим взглядом поле брани и уже собрался направиться в сторону дворца Белого города, как мелодичный голосок разрезал тишину мертвого пустыря: — Тор! Он резко обернулся, машинально прижимая девушку к груди плотнее. Сиф бежала через равнину, ловко перепрыгивая через тела убитых. — Что случилось? — спросил он, едва воительница подлетела к нему. — Только что прибыл гонец из Лессальвхейма… — зачастила она, и Тор не без удивления заметил, как на огромные оливковые глаза подруги навернулись слезы. — Там ётуны, армия… Фрейр сказал, во дворце осталась всего тысяча альвов. Великаны как-то поняли, что нас нет сейчас в Асгарде, а значит, Хеймдалль не смог бы доложить тебе об осаде…

***

      Локи не спеша шел по оледенелым кварталам. Он встречал местных жителей, они бежали, кричали, но Бог не обращал на них никакого внимания. Трикстер миновал главные ворота и ступил на территорию дворцовой площади. Здесь было уже тихо. Он остановился у фонтана, всю мраморную поверхность которого укрыла кромка кристального льда. Весь периметр дворца, а ныне крепости, занимала его новая армия: восемь тысяч ётунов разбрелись по окрестностям. Они воровали, пытали и убивали, если светлые создания отказывались преклонить колени перед новым правителем, а когда дело было сделано, великаны по приказу Бога обмана заняли оборону за высокими стенами дворца владыки альвов.       Больше половины оставшихся в Лессальвхейме воинов он убил сразу, чтобы показать свое преимущество, остальные оказались гораздо сговорчивее и перешли на вражескую сторону в надежде спасти свои шкуры. Простой люд и чертоги высших созданий ледяные великаны пока не трогали: высшие альвы сильны, когда они вернуться из Ванахейма, их магия еще пригодится Локи в грядущих войнах. Договориться будет просто после падения Лессальвхейма. Трикстер всегда умел договариваться. — Повелитель… — шипящий голос за спиной заставил неосознанно дернуть плечом; Локи ненавидел ётунов, он ненавидел и себя за то, что являлся одним из них, за свою сущность, что корнями уходила в озлобленный, коварный мир. — Докладывай, Бюлейст, — ядовито улыбнулся Бог и обернулся, оглядывая великана от огромных синих лапищ, до угловатой головы с острыми скулами. Жестокая ирония судьбы: перед ним родной брат, наследник трона Ётунхейма, который не получил его после безвременной кончины повелителя только потому, что объявился старший сын жестоко убитого асами Лафея с Ларцом Вечных Зим за пазухой. Разумеется, у ётунов не осталось выбора, они разбрелись на мелкие колонии и вымерли бы через пару десятков лет, воюя друг с другом, если бы не Локи, который собрал великанов в единый клан, вернул им былое величие. Как и обещал.       Бюлейст занимал трон формально, пока трикстер пытался захватить Мидгард. А потерпев поражение, Бог был заточен в Асгарде. Впрочем, это не мешало ему поддерживать связь с родным миром с помощью магического артефакта из Ётунхейма — Ларца, который он, конечно, не вернул в асгардскую сокровищницу, оставив на его месте точную копию — подделку. — Лессальвхейм твой, — кивнул великан, глядя на новоявленного короля сверху вниз. Такой расклад совершенно не доставлял неудобств: трикстер знал — пока в его руках Ларец, он, Локи, стоит выше всех ётунов вместе взятых. Артефактом мог пользоваться лишь прямой наследник Лафея, а Бюлейсту Бог, разумеется, столь ценное сокровище даже подержать в лапах не дозволит. — Две сотни из тысячи оставшихся в живых солдат сложили оружие, — продолжал хрипеть великан. — Что делать с ними? Бог наклонил голову, с интересом изучая окровавленный ледяной меч вместо правой руки гиганта: — Пока в плен. Решим, что делать, когда все уляжется. — Какие будут указания дальше? — На подходе остатки армии Фрейра, их около трех тысяч. Убить всех, кроме тех, кто будет атаковать с помощью магии — они мне нужны. — Что с асгардцами? — брезгливо выплюнул великан. — Десять тысяч эйнхериев скоро будут здесь вместе с сыном Одина, куда же без него. С альвами нужно разделаться быстро, чтобы не мешались, основные силы пустить на асов. Бюлейст недоверчиво скривился: — Откуда ты знаешь, что происходит сейчас в Ванахейме? — Есть у меня… связь, мои глаза и уши, — отмахнулся Бог. — Ступай, у нас мало времени. — А Ларец?.. — С ним мы и встретим гостей из Асгарда, — Локи улыбнулся. — Это наш козырь в рукаве, как говорят в Мидгарде.       Бог проводил удаляющегося гиганта взглядом и поднялся на каменный уступ, оглядывая долину у подножия некогда изумрудного холма под дворцом. Огромный дворец Фрейра в форме пирамиды имел ступенчатые своды, на каждом таком выступе расположилось по сотне гигантов. Огромные звери из Ётунхейма поджидали гостей прямо на выходе из искрящихся сиреневым порталов, они рычали друг на друга, а их всадники-ётуны пытались приструнить животных, хлестко обжигая бронированные туши розгами. Невозможно было понять, где откроется радужный мост, а потому это «пушечное мясо» в десяток животных и сотню ётунов держалось близ переходов между мирами, чтобы отвлечь и альвов, и, в случае двойного нападения, асгардцев от основного гарнизона в крепости. Дать ему время, пока вершится расправа. Локи не чувствовал к великанам ни тоски, ни жалости. Ётуны — просто очередные пешки, и не так важно, сколько их падет в этой войне. Благодаря Богу обмана им в лапы вернулась былая мощь, а в новом мире они начнут процветать, и раса их возрастет в разы.       Не было ему дела и до асов. Трикстер с досадой подумал о том, что сейчас он сам себе напоминает проклятого Одина: Всеотец никогда не жалел своих людей, когда дело касалось военного времени. Не важно, сколько падет воинов во имя великих целей, а они у Локи были именно такими. А самое главное — он больше никогда не будет один, в его руках два мира, один из которых наполнен магией до краев. Он больше никогда не будет слабым в глазах других, а совсем скоро его собственные объединенные планеты станут самыми могущественными из девяти миров.       Власть окрыляла. Локи больше не думал о грядущей судьбе своего былого дома. Почти. Все они это заслужили: за насмешки, злые языки, за обман, в котором он жил веками — за все придется платить. И Тор, и мама: они не меньше других виноваты, а, быть может, и больше, потому как видели в младшем принце и хорошее, возможно, даже любили?.. Но мать, тем не менее, шла на поводу у Одина и продолжала врать, а Тор… Локи отчаянно пытался найти причину, по которой он мог бы не скрепя сердце убить некогда-брата, но не мог. Множество раз хотел, и даже пытался, но знал же — все это лишь детские забавы.       Вот только с каждым годом они становятся все безумнее, смертоноснее, и, трикстер знал, однажды им придется либо разойтись по разным галактикам, либо все-таки поубивать друг друга. Если, конечно, Тор переживет наступающий Рагнарек. Отчего-то Локи ясно осознавал — упертый донельзя братец не остановится, не сдастся и, вероятно, спасет часть своего никчемного народа. Возможно, попросит помощи, и он, трикстер, разумеется, сделает все, что в его силах, даже предоставит прибежище кучке оставшихся без своего мира асгардцев, а взамен попросит всего ничего — потерянный им не так давно голубой куб, и у Тора, конечно, не останется выбора.       Внезапно порталы вспыхнули так ярко, что на мгновение обледенелую степь укрыло мягким фиолетовым свечением, от которого, казалось, должен вот-вот сойти весь лед: осада началась. Альвы не церемонились: вылетев одной сплошной лавиной из порталов, они накрыли гигантских зверей вместе с ётунами шквалом стрел. Однако, толстую шкуру оружие не брало, лишь царапало, отчего существа окончательно шалели: топтали своих и чужих. Замерзшую равнину огласил утробный рык, и эхо его разнеслось по склонам и сводам дворца, многим великанам даже пришлось заткнуть уши — так громко кричали животные: против сильнейших магов Лессальвхейма даже они были бессильны.       Локи равнодушно наблюдал, как замертво упало уже два гигантских существа, накрыв тушей с десяток ледяных великанов. За спиной хрустнуло битое стекло под огромными ногами: вернулся Бюлейст. — Готовь лучников, — отдал краткий приказ Бог, не оборачиваясь, апатично наблюдая, как рухнуло с оглушительным грохотом очередное могучее существо, похоронив под собой еще несколько ётунов и альвов. Искристый от холода воздух вспорол тревожный звук рога. На минуту наступила звенящая тишина, а потом густо взметнулся ввысь шквал стрел. Трикстер отслеживал их стремительный полет до самой цели. Ётуны не отдавали доселе предпочтение лукам — великаны шли напролом, используя ледяные кинжалы, палицы и булавы, но по приказу нового короля была разворована королевская оружейная. Светлые создания предпочитали именно этот вид оружия, впрочем, в данной ситуации такой расклад был только на руку: осажденный дворец стал крепостью, ледяные великаны были защищены высокими каменными стенами, и могли расправиться с врагами с помощью дальнего боя, не прилагая особых усилий.       Передовой отряд ледяных великанов редел на глазах. Воздух разносил приглушенные отзвуки древних заклятий: Локи знал, маги Лессальвхейма защитят себя от лавины стрел, а вот ряды простых воинов стремительно сокращались.       Но долго водить за нос альвы себя не позволили. Вторая волна, едва появившись из порталов, запустила ответный шквал стрел, атакуя стены своего дворца. Ётунов у наружных стен зацепило почти всех, но их место тут же занимали сородичи: отбрасывали уже мертвые гигантские тела и принимались пускать стрелы в ответ. Лошади вставали на дыбы, в испуге уходя от смертоносных орудий, оскальзывались на льду и скидывали своих всадников на землю.       Бог выпрямился, расправив плечи так, словно прямо сейчас за спиной стояла мать и сокрушалась об ужасной осанке младшего принца. Локи чувствовал себя сильным, как никогда, и гордым за свою, пусть и ненавистную им, но сильнейшую армию. Альвы были сильны, но их было уже недостаточно: ётуны не позволяли даже приблизиться к дворцовым стенам, беспрестанно обстреливая их из луков, а когда светлые создания все же подходили ближе, добивали несчастных ледяными кинжалами, бросая их издалека. То тут, то там вспыхивали сиреневые щиты — высшие альвы пытались скрыть под ними уцелевших солдат.       И вот когда воины Лессальвхейма уже начали терять надежду, долину осветило теплое радужное свечение, и в нем материализовалась сияющая золотом армия Асгарда. Заваленную трупами землю осветили десятки блестящих молний. Асы не медлили: наперевес со стенобитными машинами, лестницами и катапультами войско двинулось в наступление на дворец. Ётуны ощерились, но ни на миг не остановили атаку, напротив, лишь усилили натиск, выпуская еще несколько волн со стрелами уже и в сторону асгардцев.       В воздухе пахло кровью, смрадом и дождем. Локи разглядел алый плащ брата почти сразу. Тор стоял впереди своего войска посреди заваленного трупами поля брани, сжимая в руке молот. В этот момент раздался звук трубы, и из порталов хлынул свежий полк армии Лессальвхейма — пехота во главе с Фрейром. Конница передового отряда альвов была разбита почти поголовно, не считая высших созданий. Локи улыбнулся и, обернувшись, тихо отдал приказ, стоящему за его правым плечом Бюлейсту: — Отправляйся с лучшим отрядом вниз. На тебе сын Одина: займите асгардского царя, пока я разбираюсь с владыкой. Великан кровожадно оскалился, преобразовывая огромные лапы в ледяные кинжалы.       Солнце было почти в зените. Внезапно поднялся сильный ветер и, разгоняя тучи, выпустил бледно-желтое светило. Оно блеклыми лучами накрыло обледенелую степь, освещая ровные ряды солдат двух армий. Бог видел, как Тор бросил на Фрейра беглый взор, а потом уже совсем крохотное войско Лессальвхейма рвануло к стенам, сливаясь с золотой армией Асгарда, и громовые крики воинов эхом раскатились по равнине.