Достучаться до миров

Placebo — A Million Little Pieces

… в мёртвых городах почему-то хочется говорить шёпотом, хочется смотреть на закат. Рэй Брэдбери. Марсианские хроники

      Началась осада захваченного дворца владыки Лессальвхейма. Крепкие стены крошились в пыль от воздействия асгардских стенобитных машин, башни рушились, обваливались крупными кусками на устланную телами землю, придавливая собой и озверевших от ярости ётунов. Ледяные великаны оборонялись, выпуская на вражескую армию тучи смертоносных стрел. Изощренной фантазии гигантов не было предела: невзирая на чуждость им этой стихии, ётуны поджигали наконечники стрел огнем с факелов, что пылали на дворцовой площади. И если для золотых лат асов пламя не представляло угрозы, то длинные одеяния альвов вспыхивали мгновенно.       Однако, вместе с асгардцами количество наступающих войск возросло в разы, и ледяным великанам не удалось долго удерживать оборону крепости; воины двух армий, наконец, приблизились вплотную. Асгардцы тут же взялись накидывать на стены высокие лестницы, и самые мужественные из них первые забирались наверх. Впрочем, ётуны в долгу не остались: ледяные кинжалы вскоре сразили едва ли не всех доблестных воинов, а тем, кому все же удалось добраться до нижних ярусов дворца, повезло еще меньше. Великаны стаскивали солдат с лестниц, душили, обжигая кожу потусторонним холодом огромных рук, сворачивали шеи или просто насаживали солдат на ледяные мечи. Место павших воинов тут же занимали другие, но ледяные великаны хватались за верхушки лестниц, замораживая их до самой земли, и солдаты, будучи уже почти наверху, обжигая руки, машинально отцеплялись, и падая на землю, разбивались, словно фарфоровые куклы.       Дворец оказался окружен. Армия наступления брала количеством, а захватчики — тем, что заняли выгодную позицию. Но вскоре асам и альвам удалось прорвать оборону. Стенобитными орудиями они разрушили добрую часть стен крепости, и ётуны на них были либо уже мертвы, либо падали вниз вместе с обломками и умирали.       Локи наблюдал за сражением с самого верхнего яруса. Отсюда была видна вся долина, но Богу было важно только одно — царь Асгарда, не брат, что сейчас яростно отбивался сразу от четырех ётунов в стороне от дворца, куда намеренно смещала его озлобленная свора. Верные прихвостни Тора бились теперь на нижних ярусах дворца, туда стягивалась основная масса ледяных великанов, так что возможности помочь своему товарищу у троицы воинов и валькирии не было. План ожидаемо удался: трикстер разделил основные силы, тем самым значительно ослабив армию наступления.       Локи вздрогнул и почти подался вперед, когда ледяной клинок вспорол левое плечо громовержца, но одернул себя в последний момент. Тор зажмурился от боли, сжав челюсти, лишь на миг прекращая бороться, и Бюлейст тут же повалил Бога грома на землю, хватая огромными ладонями металлические на́ручи*, кроша их в пыль мертвенным холодом синей плоти. Тор успел вывернуться, пнул великана в живот коленом в последний момент — обжигающий холод едва не коснулся кожи. Выпрямившись, Бог прижал руку к кровоточащему плечу, отступая от нападающих.       Приказа убивать царя Асгарда, трикстер не давал, только лишь отвлечь, однако Бог обмана не мог отвести взгляда, наблюдая за каждым движением ётунов. Вполне возможно, что великанами овладеет жажда мести за некогда убитого правителя, и они забудутся. Локи надеялся, что недалекий Бюлейст не надумает вести речи с громовержцем, и ётуны не узнают, кто истинный виновник в смерти Лафея.       За спиной послышались тихие шаги, и Бог ощутил присутствие чужой магической ауры. Он улыбнулся уголком губ и нарочито медленно обернулся. — Мне следовало придушить тебя еще много эпох назад, когда ты только спелся с моей сестрой… — Фрейр вышел из-за колонны, не сводя сурового взгляда темных глаз с Бога обмана. Локи улыбнулся шире, сцепив руки за спиной в замок: — Разумеется, тогда у тебя, возможно, был бы шанс. — Чего ты добиваешься, трикстер? — владыка прищурился, начав, размеренно обходить Бога вокруг. — Победишь, и что дальше?.. Считаешь, после всего, что ты натворил, тебе удастся наладить отношения с братом? — О, поверь, взаимоотношения с Тором меня волнуют меньше всего, — небрежно пожал плечами Локи. — Быть может, думаешь, Эвелин вновь сглупит и примет тебя обратно? Трикстер наклонил голову, продолжая улыбаться: — А тебя? — поинтересовался задиристо он, наблюдая за намеренно медленными шагами вана. — Могу сказать по собственному опыту: протыкая кого-то ножом, или, в твоем случае — стрелой, былого доверия не вернешь. — По твоей милости, она убила десятки альвов, я обязан был остановить сестру, прекратить это безумие, что свело бы ее в небытие. — Эти старшие братья… — протянул Бог, закатывая глаза. — Все вы со своими благими намерениями, вот только, к слову, именно твоими стараниями она едва в это небытие не попала, и кто же нашу княгиню из него вытащил, а, владыка?.. — Уж не ты ли? — Фрейр усмехнулся, осматривая полы своего одеяния. — Неужели, совесть проснулась? — Благодарностей я и не ждал, — равнодушно повел плечом Локи. — Мы здесь не для этого. — Не для этого, — согласно кивнул ван. — Мы можем, пререкаться до самого Рагнарека, тебе нет в этом равных, но я бы хотел освободить свой дворец до захода солнца. — Все зависит от того, как быстро ты умрешь, владыка. Возможно, успеешь поглядеть на закат, прежде чем отправиться к Хель. — Я думаю, у вас с владычицей мертвых гораздо больше тем для бесед, — отмахнулся Фрейр. — В конце концов, Хель последняя, кого ты еще не взбесил. Впрочем, учитывая, сколько работы благодаря тебе у нее прибавилось… — Новые души для Хельхейма скорее дар, а уж за скорый Рагнарек Богиня смерти и вовсе у меня в долгу будет. — Со всех сторон подстраховался, — прищурился ван. Локи самодовольно ухмыльнулся: — Такой был план. Кого-кого, а смерть даже я не рискну обманывать, всегда можно договориться. — Ты запустил начало Рагнарека, трикстер, твой народ скоро канет в бездну. Захвати ты хоть все девять миров, это не сделает тебя менее одиноким: ётуны в тебе не видят своего, альвы возненавидят после всего, что ты с ними сделал, как и ваны. И что у тебя останется? — Жизнь, — кратко ответил Бог. — И трон. Фрейр устало выдохнул, покачав головой: — Тысячелетия в одиночестве… такую жизнь даже врагу не пожелаешь, поверь, я знаю, о чем говорю, — ван продолжал размеренно вышагивать вокруг Локи. — Ты так молод, Бог, и слишком амбициозен для своего возраста. Могущество, власть — не главное в жизни, а то, что было важным, ты растерял в погоне за троном, который рано или поздно погубит тебя. — Где-то я это уже слышал… — оскалился Локи. — Кажется, от такого же правителя, у которого были иные приоритеты: любовь к смертным, семья. И куда все эти моления вас привели? Вы движимы собственными слабостями, с их же помощью вами можно манипулировать. — Даже жаль тебя, — нахмурился ван. — Твоя смерть будет для тебя избавлением. — Так не тяни, сын Ньерда. Покажи, на что способен мальчишка с врожденными способностями к магии, тот, кого обучали колдовству с азов, тот, кто завладел самым магическим миром галактики, и кого так и не начали величать повелителем магии. Давай же, Бог плодородия, добра и мира, я позволю тебе первому нанести удар. Едва трикстер замолчал, Фрейр выбросил вперед руки, и с пальцев его сорвались несколько золотых огненных шаров. Но метнувшись вперед, магические сферы рассыпались в воздухе, коснувшись пустоты. Тело владыки прямо под ребром прорезало холодное острие кинжала. — Первому, потому как мы, одиночки, предпочитаем не нападать в лоб, — послышался над ухом владыки шипящий голос. — И, благодаря этому, обычно одерживаем победу. — Маловат… ножичек, — прохрипел Фрейр, выгибаясь назад, когда прохладные пальцы сдавили его горло. — Перерезать глотку хватит, — клинок коснулся беззащитно открытой шеи, первые алые капли сорвались по лезвию вниз, но вану все же удалось вывернуться из цепкой хватки. И теперь огненный шар попал прямо в предплечье Бога обмана, оплавляя кожаный камзол и бледную кожу. Локи зашипел от боли и, разжав пальцы, выронил клинок. Зажав саднящую рану, он отступил на шаг и рассмеялся: — Неплохо, ван. — А каково, скажи мне, трикстер, быть Богом огня, которого все величают Богом обмана? — улыбнулся Фрейр. — Или ты умеешь только в спину ножи втыкать, а об истинных своих способностях позабыл? — Ты все-таки брат женщины, что была мне дорога, я хотел несколько облегчить твою смерть, но раз ты настаиваешь… — кольцо синего пламени сомкнулось вокруг владыки. Фрейр сдавленно рассмеялся, оглядывая свою ловушку. — Уже веселее, — игриво прищурился и, взмахнув рукой, развеял огонь, что казался, вопреки всему, ледяным. — А если так?.. Его руки сжались в кулаки, пальцы вжались в тонкую кожу на ладонях, и Локи вдруг ощутил, как в голову, словно вонзились тысячи крохотных жгучих игл. — Думал, только моя сестренка умеет такие фокусы проделывать? — склонив голову на бок, спросил Фрейр. — Ее приемы заслуживают похвалы, мне даже немного завидно, что главная стихия нашего мира досталась Эвелин. Вижу в этом некую несправедливость. Но с тремя другими стихиями в крови я могу проделывать и не такое… Локи сжал голову руками, зажмуриваясь от обжигающих волн внутри головы, которые, казалось, начинали плавить сосуды. — Неприятно, да? Даже не представляю, на что это похоже, быть может, словно кровь закипает, или черепная коробка вот-вот расплавится?.. Давай же, Бог коварства, названный повелитель магии, что еще ты можешь? — Боли на самом деле нет… — придушенно выдохнул трикстер, концентрируя всю свою выдержку, чтобы выстроить в мозгу антимагический блок. — Лишь иллюзия — воздействие на сознание. Наконец, распирающее чувство отпустило, и Бог позволил себе вновь растянуть губы в улыбке. — Жалкий трюк. Не в твоих силах проделывать такое по-настоящему. Занимательно, верно?.. У сестрички-то вышло. Даже в этом она превзошла тебя. Что было бы, будь у нее все твои силы, а, владыка? — Локи провел языком по пересохшим губам, прищурившись, будто от удовольствия. — Восхитительная женщина. Она всегда была такой: цепляла с первого взгляда с ранних лет, именно поэтому народ так тянулся к ней, полюбил ее. Невозможно не тянуться к свету. Нельзя не любить. Даже тьма прекрасна, когда в ней есть капелька света. — Что тебе ведомо о любви, ётун-полукровка? Ты раз за разом уничтожал в ней все хорошее, что было, и все, что дрожало, саднило, болело — убил. Все, что делало ее настоящей, дышащей. Сейчас она мертвая и, других убивая, ощущает себя живой. Фрейр вновь вскинулся, обрушивая на Бога шквал огненных шаров. Локи среагировал мгновенно, выставив перед собой сияющий изумрудный щит. — Я сделал из маленькой перепуганной девочки сильную правительницу своего королевства, — процедил он, удерживая перед собой блок, растворяющий золотые сферы. — И когда закончу здесь, не сомневайся, нанесу великой княгине визит. Я сделаю ее своей царицей. Трикстер знал, на что давить, чтобы было больнее, чтобы разрушало. Семья — эпицентр манипуляции. Любовь — слабость Богов. Здесь не работает правило: «один в поле не воин», потому как, когда ты один — ты сильнее, ты независим, изворачиваешься, извиваешься и живешь. Или существуешь, тут как посмотреть. Впрочем, существуешь цельной личностью.       Фрейр же разрушался прямо на глазах. Его выворачивало от злости, коверкало душу. Владыка, показывая свою основную слабость, сам становился до омерзения слаб. Сжатые в кулаки руки, напряженные костяшки на пальцах, побелевшие от ярости губы: болевая точка была найдена; кукла безвольно повисла на лесках искусного кукловода. Под ногами рассвирепевшего вана мраморный пол шел трещинами. Борозды прорубали себе проход к балконам, грозили обрушить весь этаж, похоронив под обломками своды внизу дворца и всех, кто сейчас на них сражался. — Я обращу собственный дворец в пыль, если придется, дабы уничтожить тебя, отродье великанов, — всполошено прошипел он, и Локи растянул губы в усмешке: короткой, азартной, а потом и вовсе наградил Фрейра снисходительным смешком, доведя до крайности окончательно. — Тебя жжет изнутри, владыка, — Бог почти весело смотрел в глаза вана, пока говорил. — Ты — мое отражение, кривое зеркало моих поступков. Ты ничем не хуже, но и не лучше: так же поддаешься алчности, жадности, но и так громко кричишь о семье и своих светлых чувствах. Ты — лицемер, сын Ньерда, и сам это понимаешь. Ты — одиночка, выбравший для себя неверные приоритеты, а потому заведомо проигравший. Это мучает тебя. Вся твоя жизнь — бессмыслица, пустая и полумертвая. И, готов спорить, ты часто думаешь, глядя на заход солнца, что должен был умереть еще тогда, будучи ребенком. Тогда-то твоя жизнь и остановилась, замерла. Как и те закаты, что ты прокручиваешь снова и снова, день за днем, просто, чтобы скрасить свое существование, в котором ничего не меняется. Оно — константа, как и ты. Быть одиноким — это выбор, который сделали за тебя, но жить с ним ты так и не научился. Так позволь мне, освободить тебя?       В темных глазах владыки Лессальвхейма вспыхнула гремучая смесь обозленных чувств. Про такой взгляд говорят: обжигает, режет на живую. Но Локи выдерживал его стойко, не моргал, упиваясь его наполненностью. Концентрировался на темных сгустках, чтобы не концентрироваться на царапающем ощущении между лопаток, вызванном тем, что он уже долгое время не видел, что происходит с Тором. Стоял спиной к долине, что захлебывалась в кровавой пене. На самом деле, волновать это не должно было. Но колючее чувство не исчезало, не истаивало, отвлекало. Бесило.       Но на лице Бога была лишь нахальная усмешка, а руки не дрожали от нетерпения. Он являл собой иллюзию эгоистичного умиротворения, дабы казаться хозяином положения, чтобы владыка не прочитал в его глазах очевидную истину: Локи — такое же зеркало. Исковерканное, надтреснутое. И у Локи тоже есть слабости. Секрет в том, что у всех Богов они есть, однако, у кого-то лежат на поверхности: бери, пользуйся, а к кому-то приходится нырять за ними в самую топь. Впрочем, редко, когда такие безумцы находятся, и Фрейр, определенно, не был одним из них. А вот его сестра была.       Поза владыки — боевое напряжение: грузное, тяжелое. Бог обмана поймал себя на том, что контролировал собственное дыхание. Но отрешиться от мыслей о не-брате никак не получалось. Однако, и позволить себе хотя бы мимолетный взгляд в сторону поля боя Локи не мог. Поэтому, когда владыка напал снова, трикстер был собран и готов.       Битва продолжалась до самого вечера. Воины двух армий были истощены морально и физически, но никто не желал сдаваться и отступать. Солнце постепенно скрывалось за далекими северными горами, оставляя на заснеженных верхушках кровавое зарево. Небо в этот демонический миг было невероятно красивым: бесконечное, бурое, залитое расплавленным золотом, оно словно полыхало в пламени, покрывалось копотью, сгорая до беззвездной черноты.       С равнины несся не утихающий гул битвы. Больше половины ледяных великанов сошли со стен и растеклись голубым штормом по полю. Остальные, по-прежнему, держали осаду крепости: ранили клинками и добивали, скидывая асгардских эйнхериев прямо с крутых ярусов. В зияющем просвете главных ворот бились остатки армии Лессальвхейма. Военачальники — высшие альвы — выкрикивали приказы, и стены из серого камня освещались вспышками заклятий.       Локи, наконец, заметил в бурлящем людском море до саднящей боли знакомый алый плащ. Он увидел Тора случайно, когда уворачивался от очередной магической атаки Фрейра, что в итоге в крошки разрушила одну из высоких белокаменных колонн, идущих пиками прямо к чернеющему небу. Громовержец бился с несколькими ётунами сразу, отбиваясь могучим молотом. Другими ётунами. Не трудно было сложить два и два: Бюлейст и его свора, наверняка, уже смешались с тысячами других тел, что плотным полотном устилали пропитанную багровым траву в долине.       Кровавая заря догорала. На горизонте еще были видны теплые бордовые отблески, а над полем уже преобладал глубокий пепельный оттенок. Закат полыхнул над далекими сиреневыми вершинами холмов последний раз и потух, уступая место тягучим сумеркам — тревожным, драматичным. Воздух был густым и душным от пыли, дыма и тумана. От едкого запаха гари слезились глаза, понижая зрение солдат, и без того ослабевшее в темноте приближающейся ночи. Гул битвы, казалось, стал тише: звон оружия, взрывы от магических атак, крики — все будто замерло в ожидании чего-то неизбежного; затишье перед очередной бурей. Воины страшно вымотались, измученные, словно бы бесконечным сражением, а наступающая мгла действовала успокаивающе.       И Локи выжидал именно этого удобного для его следующего шага момента, когда остатки войск так устанут, так настрадаются от ран, что останется только добить их. И не смять численным перевесом, теряя еще больше своих воинов, а именно добить. Оставалась лишь одна неуместная деталь: до сих пор живой владыка Лессальвхейма, с которым играть уже порядком надоело.       Почти угольное небо расщепила молния, и белизна от вспышки нежно рассеялась по равнине, на короткий миг освещая затопленную тьмой долину. И этот белесый свет, смешиваясь с фиолетовым сиянием порталов, открыл взорам измученных воинов армию. На помощь эйнхериям и альвам Лессальвхейма прибыли повстанцы Ванахейма во главе с великой княгиней. Вой ледяных великанов оповестил о том, что и они увидели неожиданное подкрепление со стороны неприятеля. Ванов было немного: остатки тех, кто был не ранен или убит в недавней битве с альвами, но благодаря ним ётуны остались в значительном меньшинстве.       На несколько мгновений яростные звуки битвы вдруг стихли. Растерянность читалась на лицах двух изможденных армий — войны не понимали, чего им ждать от неожиданных гостей. — Непредвиденный поворот судьбы… — услышал Локи за спиной голос владыки. — Как считаешь, за душой кого прибыла великая княгиня? — Сейчас в словах вана отчетливо сквозил сарказм. — Честь или любовь: что выберет юная Эвелин?.. Бог бегло осмотрел толпу пехотинцев, ища глазами темноволосую девушку, но по равнине растянулись лишь изувеченные недавней битвой мужчины и юнцы. Дальше он действовал по наитию: в руках его материализовался сияющий голубым Ларец, и трикстер направил его свечение в первую очередь на оскалившегося Фрейра.       И битва загремела вновь. Новые силы грязно-серой волной с боевым кличем влились в бурлящий поток воюющих, оттесняя ледяных великанов к крепости. Огненные вспышки время от времени ударяли по стенам, сотрясая дворец. Ётуны несли колоссальные потери. Пришло время воспользоваться козырем. Бог обмана направил магический артефакт на поле сражения, концентрируя всю мощь Ётунхейма в одном месте. Его руки посинели до самых плеч, затемняя и острые ключицы, и часть шеи. Ларец вспыхнул изнутри льдистым голубоватым светом, и вдруг чья-то теплая светлая аура серебристым фейерверком возникла слишком близко, заглушила мертвый ётунхеймский холод. — Локи… — мягкий женский голос восхитительным теплом разлился по оледенелому сознанию; Бог прикрыл веки, осатанело сжимая в синих пальцах проклятый артефакт. — Ты не должна быть здесь… — почти прорычал он, ощущая, как руки начинают дрожать от напряжения. — А где я должна быть? — серебристая аура прильнула еще ближе, почти обжигая оледенелую кожу. — Убирайся… — прошипел трикстер, направляя все свои силы на концентрацию. — Тебе здесь не место. — Мое место всегда было рядом с тобой, Локи. — Почему ты не ненавидишь меня?! — заорал Бог, рывком разворачиваясь. Он ощущал, как леденеет кожа на лице, как глаза наливаются, будто кровью, алым цветом, но уже не сопротивлялся своей истинной сущности. — Почему не прокляла, не попыталась уничтожить?! Почему ты до сих пор ведешь себя так, словно… — Люблю тебя? — княгиня растянула губы в спокойной умиротворенной улыбке, делая еще один шаг к Богу обмана. — Я обещала спасти тебя, и я сдержу свое слово, чего бы мне это ни стоило. Локи едва не передернуло: он словно видел сейчас перед собой свою мать — хрупкую, но сильную, уверенную в себе Богиню, и это невероятно выводило из себя, потому как только Фригга знала, какие слова подобрать, чтобы достучаться до заблудшего сына. Только она знала все его слабости с самого детства… Только она?.. — Я предавал тебя раз за разом, обманывал, вырывал сердце снова и снова, почему ты не оставишь свои нелепые попытки? — выплюнул он, вжимаясь поясницей в каменный карниз, когда Эвелин оказалась слишком близко, далеко за границами личного пространства. Снова эта нежная материнская улыбка, делающая слабым, уязвимым. — Но ты же не оставляешь свои попытки стать, наконец, повелителем вселенной. — Мы могли бы править вселенной вместе, милая, но я уже говорил, что рядом со мной тебе не будет покоя… — Пока ты не разберешься со своими демонами, да-да, я помню. — Уходи… — шепотом выдохнул Локи. — Правь в своем радужном королевстве, княгиня, и позволь взрослым разбираться со всем остальным. Эвелин наклонила голову на бок, продолжая улыбаться, и вдруг подняла руку и коснулась кончиками пальцев синюшной кожи. — Не жжется… — рассеянно заключила она, обводя острую скулу и границы тонких губ. — Ты не такой как они… совсем не такой. Локи окаменел. Бог слышал ётунский рык и вопли внизу за стенами. Медлить больше нельзя было — ледяные великаны вымирали на глазах, но, вопреки всему, он не мог пошевелиться, пока княгиня изучала его лицо. — Я так хотел держаться как можно дальше от тебя, — тихо-тихо произнес он, глядя в чистые ореховые глаза, вглядываясь в теплую радужку зрачка, чтобы не смотреть на уродливое, чернеющее пятно на скуле, на бордовые кровоподтеки на подбородке и в уголках губ, которые, судя по всему, второпях пыталась смыть водой княгиня. — Хотел, чтобы ты возненавидела меня, потому как так было бы лучше для тебя… Эвелин вновь мягко улыбнулась: — Я знаю. — Зачем ты пришла? — Локи зажмурился, когда теплые пальцы спустились чуть ниже, на шею, забирая за собой и болезненную синеву. — Мы еще не разобрались с твоими прошлыми ошибками, а ты уже пытаешься наделать новых, — княгиня наклонила голову на бок, прослеживая взглядом свои движения. — Это не ты, Локи. Все это — просто очередной срыв, с которым мы можем справиться. Вместе. Вернемся домой?.. — Широко распахнутые глаза снова вернулись к прищуренным изумрудным. — Знаешь, я уже давно хотела посмотреть, что там с нашей поляной, помнишь? Она, вероятно, уже исчезла за тысячу лет, но все же… интересно. Бог почти не дышал. И не двигался. Просто смотрел, пытаясь уловить в расплавленной позолоте напротив искорки безумия, и не мог. Взгляд княгини был серьезен и кристально чист. Полуулыбка на губах нежная и мягкая — улыбка мудрости, которой ребенка нашкодившего на путь истинный направляют. — Ты не понимаешь… — скривился Локи, будто он невообразимой муки. — Ты ничего не знаешь обо мне, о моем прошлом. — А ты расскажешь мне, — кивнула Эвелин, сжимая ледяные пальцы своими, перебирая, будто пытаясь отогреть. — Что бы ни преследовало тебя, мы разберемся с этим. Только прошу, отступись, хватит смертей… — Я предал тебя… Почему?.. — совсем отчаянно добавил Бог, но новая волна негодования была прервана теплой ладошкой, что накрыла тонкие губы, принуждая замолчать. — Почему люди, не умеющие плавать, бросаются с моста за утопающим? Этого не объяснишь, — другая рука отпустила чуть потеплевшие пальцы и нежно заправила угольно-черные локоны за ухо. — Все будет хорошо. Локи ощущал, как внутри клетки ребер будто разливался солнечный свет, выжигая почти болью липкий холод, прогоняя его, как прогоняли теплые прикосновения синий оттенок кожи. — Это не ты… — беззвучно повторили покусанные, розоватые от запекшейся крови губы. Внезапно за спиной княгини треснул лед, в который был заточен владыка Лессальвхейма. Сквозь него проходили золотые лучи, и лед раскалывался, крупными кусками падая на каменный пол. — Ты права: это не я, — задумчиво отозвался Локи, наблюдая, как Фрейр стремительно оттаивает, освобождаясь из ледяного плена. А потом Бог исчез, растворился в воздухе, оставляя после себя колкие изумрудные искры на кончиках пальцев княгини, но спустя миг истаяли и они. Княгиня рассеянно посмотрела на свои ладони, и тут за спиной послышался хрип.       Полный отчаяния вопль разлился по безлюдным стенам дворца, и эхо его донеслось с сумеречной прохладой до самой равнины, отвлекая на миг воинов от ожесточенного сражения. Кровь. Всюду кровь. Цвет ее ядом въедался в сознание, окрашивая алым весь мир. Эвелин задыхалась, не понимая, что делать, и осознание своей беспомощности окончательно разбивало вдребезги все самообладание. А Фрейр корчился, хрипел, захлебывался, выкашливая темные вязкие сгустки, и смотрел, не моргая, темными бездонными глазами, сжимая руки на перерезанном горле, и по пальцам его стекало так много крови. Она чернела с каждой минутой все больше. — Полно тебе, милая, к чему эти истерики?.. Ты сама сделала свой выбор, — совсем рядом послышался шипящий бархатный голос. Эвелин трясло, пока брат, умирая, сжимал окровавленными пальцами ее тонкие запястья. — Вот он я, принцесса. Думаешь, дело только в ледяной синей коже, а изнутри я другой?.. Да выпотроши ты меня, выверни наизнанку, не найдешь там ничего, кроме гниющей пустоты. Княгиня обхватила плечи Фрейра, прижимая брата к груди, укачивая. Владыка дрожал в предсмертной муке, рвано дышал, хватая воздух пересохшими губами. — Обманываешь себя, ныряешь за мной в бездну, дабы боль мою успокоить, а сама давно гниешь изнутри от агонии. Сколько ты еще собираешься разлагаться, прежде чем до тебя дойдет, что невозможно спасти того, кто не желает этого. — Эвелин… — княгиня опустила глаза. Кожа вана стала почти алебастровой, а сам он из последних сил пытался что-то произнести. — Все хорошо, — всхлипнула княгиня, притягивая Фрейра ближе. — Все хорошо, брат, я рядом. — П-прости… Прости… — хрипел ван, уже закрывая глаза. — Прости, сестренка, что оказался сплошным разочарованием, — насмешливо добавил голос. — Обещал… охранять… прости, — Фрейр последний раз влажно закашлялся и вдруг замер; пальцы его разомкнулись, и руки безвольно опустились на землю. Эвелин тихонько заскулила раненым зверем, вжимаясь лбом в залитую кровью грудь старшего брата. Рыдания душили, но с губ не срывалось ни звука. Пальцы рьяно вцепились в серебристое шелковое одеяние, на котором жестоким контрастом растекалось яркое багровое пятно. — А теперь ненавидишь?.. Княгиня прикусила губу до боли, ощущая, как трескается и без того поврежденная кожа, как горячая кровь стекает по подбородку. Хотелось рвать грудь ногтями, сдирать кожу, продираться дрожащими пальцами под ребра, намеренно причиняя себе невыносимую боль, чтобы перебить ту, что неумолимо горела сейчас внутри. За завесой прикрытых век пылал багряный жар; кругом была ненавистная краснота. Собственная кровь закипала и, растекаясь по венам, выжигала внутренности. Хотелось орать, звать на помощь, умолять прекратить все это, но она лишь делала глубокие вдохи, втягивая в себя со свистом пропитанный железным запахом воздух. Глаза жгло от соленой влаги, но Эвелин приказывала себе не плакать. Она, наконец, научилась этому — приказывать. Научилась не показывать, что давно сломалась, привыкла топтаться на рубежах между абсолютной бесчувственностью и человечностью, с которой сжилась за тысячу лет. — Вот кто я — монстр, выродок, питающийся всеобщей ненавистью… Эвелин закусила кожу на плотно сжатом кулаке, завывая уже вслух, а потом резко вскинулась, по-прежнему, прижимая к груди Фрейра и заорала: громко, срывая голос сразу до хрипоты. Разламываясь окончательно. — Так убей и меня!.. Коли ты бесчувственное чудовище, добей меня! На кой-черт я теперь тебе?! — слезы давили, щипали, но не желали сбегать по щекам, неся за собой облегчение, она выдавливала их, как капли яда, и выходили слезы с такой же горячей болью. — Я ненавижу тебя… ненавижу!.. — Никто не ненавидит меня так сильно, как я сам… — бархатный голос на крошечный миг сорвался, или так только показалось, потому что уже в следующее мгновение он вновь стал отрешенным, пустым, мертвым. — Возвращайся домой, княгиня, и живи. — Ты убил моего брата! За что?! Что Фрейр сделал тебе?.. Бог пожал плечами и меланхолично проронил: — Ничего. Мешался под ногами, — Локи знал, как давить, чтобы было действенно, чтобы не оставалось сомнений. — Ты безумец… — замотала головой княгиня, вновь обрушиваясь на грудь брата, и тихонько всхлипывая. Трикстер молчал и думал о том, что Хель, наверняка, понравятся его подношения. Она любит, когда умирают Боги — с Богами ей весело. Локи как никто знал, что при любом удобном случае нужно радовать владычицу мертвых — никогда не знаешь, как скоро отправишься в ее владения, и будет ли шанс вернуться назад. Бог же был уверен: хозяйка Хельхейма после таких даров этот шанс ему обязательно предоставит.       На разрушенных лестницах послышались шаркающие шаги, и в обвалившемся темном проходе возникли три гигантских синих силуэта: израненные и изможденные великаны яростно смотрели на своего повелителя, который до сих пор не защитил их от гнева вражеских войск; Локи на всякий случай материализовал в руке клинок. И в это мгновение ётуны заметили скорченную на раздробленном каменном полу девушку, что по-прежнему не выпускала из объятий тело своего брата. Презрительно оглядев мертвого правителя альвов, они оскалились и двинулись вперед. — Возвращайтесь вниз, — коротко приказал Локи, вскинув подбородок и крепче перехватывая в руке рукоять ножа. — Бюлейст мертв, — прохрипел один из гигантов, не сводя красных глаз с княгини, что не обращала внимания ни на кого вокруг, вздрагивая на охладевшем теле. — Почему ты до сих пор не использовал Ларец? — Ётун, наконец, взглянул на Бога и прорычал. — Наши сородичи там умирают! — Так возвращайтесь к ним. Держите оборону крепости и ждите. — Никто никуда не идет, — трикстер невольно вздрогнул, когда высокий хрипловатый голос вновь разрезал тяжелый от напряжения воздух. Эвелин аккуратно уложила брата на землю, медленно поднялась и воззрилась прямо на ледяных великанов. — Ваша раса в ответе за смерть царской семьи Ванахейма, — громко сказала она, и руки ее сжались в кулаки. Бог сделал шаг вперед и осторожно попросил: — Эвелин… остановись. Но княгиня будто вовсе перестала слышать что-то, кроме своего теперь уже приглушенного, с нотками безумия голоса. — Три члена семьи… — шептала княгиня, словно находясь на грани помешательства. — Три смерти… — Остановись, — Локи осторожно шагнул еще ближе. — Хватит… Ледяные великаны наблюдали за сценой с немой растерянностью, не нападая и более не двигаясь.       И тут в ближайшую колонну вдруг попала сияющая молния, расколола ее надвое, и колонна рухнула на пол, разделив разрушенный этаж на две половины, на одной из которых осталась стоять, плотно сжимая кулаки, Эвелин, на другой — Локи и Ётуны. — Локи, прекрати это безумие! — голос асгардского царя громовым раскатом зарокотал по этажу. — Бездна, да что с тобой не так, почему ты такой?! Тор налетел на брата словно таран. Приподнял за отвороты камзола и со всего размаху обрушил спиной на ближайшую стену. Трикстер зашипел и попытался оттолкнуть Бога грома, но тот нависал, будто несокрушимая скала. — Почему не жилось тебе спокойно? — продолжал греметь Тор. — После всего, что ты натворил, тебя просто закрыли под домашний арест, а ты, неблагодарный паршивец, вздумал снова взяться за старое?!.. Брат, как ты понять не можешь, что после такого тебя в лучшем случае казнят! — Не собираюсь я помирать, отвяжись!.. — зарычал трикстер, змеей извиваясь в цепкой хватке старшего и прожигая его взглядом оскорбленного достоинства. — Я — законный правитель Ётунхейма! Забыл, сын Одина, какие условия вступают в силу в таких обстоятельствах? Громовержец в слепой ярости еще раз ударил брата спиной о кирпичную кладку и зарычал, вжимая Локи собой в стену: — Ты развязал межмировую войну, убил владыку Лессальвхейма, о каких условиях ты несешь?! Оглянись… война кругом! Боги, Локи, ты спровоцировал начало конца Асгарда. Твоего мира, глупый, твоего дома!.. Ты подписал нам всем смертный приговор! Бог обмана вдруг обмяк и безвольно опустил руки по швам. — Я все знаю, брат… — с горечью выдавил громовержец, по-прежнему, сжимая ворот изумрудного камзола. — Рагнарек начинается с Великой войны между Богами, столкнув лбами три верховных мира, ты запустил необратимый процесс. — Я не хотел… — вдруг проронил Локи, по-детски вздергивая брови. — Не хотел?! — взревел Тор, тряхнув брата еще сильнее. — Жажда власти совсем затмила твой рассудок. Как ты в глаза матери посмотришь после всего, что натворил?.. — Он ищет меня… — едва слышно выдохнул Локи. Несмотря на напор Бога грома, ни один мускул на меловом лице трикстера не дрогнул. — Его свора ищет. А потом за могучей спиной громовержца послышались сдавленные хрипы. Диалог Богов не занял и пары секунд, но за эти мгновения Эвелин приблизилась к ётунам еще на несколько шагов, и теперь, сжимая пальцы в кулак перед собой, принуждала великанов, опуститься на колени, хватаясь огромными ручищами за горло. Царь Асгарда окинул рассеянным взглядом нелицеприятное зрелище, а трикстер отрывисто зашептал, хватаясь руками за запястья громовержца: — Тор… Тор!.. Она убьет их. — Эвелин, — позвал Бог грома, глядя на совершенно бесстрастную княгиню. — Ётуны сдались. Война закончилась. — Они вырезали всю мою семью… — прошипела она, еще сильнее сжимая кулаки; ледяные великаны закатили глаза, один из ётунов уже рухнул на землю. — Они поплатились, Эвелин, ётуны уже дважды понесли наказание за это! — Тор разрывался между тем, чтобы удерживать брата, который, впрочем, не сопротивлялся, и броситься к девушке, что сейчас дрожала от неуправляемой ярости. — Помнишь, что я тебе говорил?.. Про грань использования твоей силы? Тобой сейчас руководит жажда мести, княгиня, не позволяй ей взять над собой контроль. — Почему?! — воскликнула Эвелин, зажмуриваясь, и, наконец, плача уже в голос, выплескивая все, что разрывало, болело, уничтожало изнутри. Слова асгардского царя будто открыли клапан, что удерживал всю грязь глубоко внутри. — Вся моя жизнь шла наперекосяк из-за этих существ! Мои родители погибли из-за них, я лишилась своего дома на века, так почему, Тор?! Скольких ты сам убил сегодня? — Княгиня задыхалась вместе со своими жертвами. Сердце, казалось, раскололось на куски, и каждый вздох был таким болезненным, будто осколки царапали легкие, превращая их в кровавые ошметки. — Это другое! — продолжал властно настаивать Бог. — Мне нужно было остановить бойню, а тобой руководит жажда мести. И если ты покоришься ей, это не принесет тебе облегчения, Эвелин, услышь меня.       Локи по-прежнему стоял не шевелясь и наклонившись к треснувшей пополам от удара кирпичной стене, терпеливо ждал. Именно в этот момент осознание всего пришло и в голову Тора, и громовержец неосознанно, скорее по наитию, сдавил горло брата чуть сильнее, будто хотел плотнее ощутить его под рукой, чтобы убедиться — не очередная иллюзия, не эфемерный сгусток. Младший брат.       Княгиня тихо-тихо всхлипнула и осела на землю, прикрывая лицо ладонями. Ледяные великаны вскочили на ноги мгновенно. Их яркие рубиновые глаза стали еще страшнее, яростнее. — Война закончена! — прогремел царь Асгарда, обращаясь напрямую к рассвирепевшим ётунам. — Ларец Зим по-прежнему остается собственностью Асгарда. Собирайте войска и возвращайтесь в Ётунхейм, покуда я не передумал, и помните, благодаря кому вы до сих пор остаетесь в живых. Великаны ретировались нехотя. Фыркая и рыча, они скрылись в темном проходе, и едва тяжелые шаги в разрушенных коридорах крепости стихли, Тор вновь накинулся на брата с гневной тирадой. — О ком ты говоришь?! — громовержец прижал Бога обмана к стене одной рукой, а второй замахнулся для удара. — Отвечай! Локи несколько бесконечно долгих мгновений молчал, а потом вдруг разразился громким задушенным смехом. Тор от такой реакции невольно отшатнулся. — Что ты скалишься, паршивец?.. — прошипел он, на миг теряясь, а трикстер захохотал еще громче, и было в этом хохоте что-то потустороннее, граничащее с необратимым безумием. — У вас был шанс, — широко улыбаясь, начал Бог обмана. — Спастись от грядущего конца и, не начни ты мешать мне, как всегда, я бы, возможно, даже помог, — он передернул плечами, продолжая с ухмылкой огрызаться. — Но теперь твой народ не доживет даже до Рагнарека, сын Одина, Он найдет меня, в какую бы глубокую темницу под дворцом ты меня ни упрятал, а прежде вырежет добрую часть асов. Тор ощущал, как брата трясло. В изумрудных глазах напротив разливалась черная бездна сумасшествия. Тонкие губы кривились в нехорошей усмешке, а сам брат не моргал, смотрел по-волчьи, затравленно. Так смотрят — опасно, с вызовом, — когда истинные чувства хотят скрыть, так смеются — искусственно, уродливо, — когда душа скулит, словно подбитый пес. Так глядят на руку, что гладила, а потом неожиданно ударила. И громовержец сейчас, в самом деле, больше всего хотел хорошенько приложить младшего головой об стену. Вот только даже насильственные действия обычно плодов не приносили.       Одинсон помнил почти все драки со своим братом. Они, на удивление, были редкостью, однако, даже в раннем детстве принцы бились не на жизнь, а на смерть: Тор никогда не умел держать себя в руках, а Локи, будто намеренно доводил старшего брата. Тор хотел кулаками доказать свою правду, а Локи, пуская кровавые слюни, продолжал желчно хохотать, и это распаляло обоих еще сильнее. А еще Тор никогда не ударял первый, и Локи этим каждый раз успешно пользовался. — Ты обезумел, — фыркнул громовержец, оглядывая брата, как прокаженного. — Окончательно спятил, спутавшись с ётунами. — Брось, Тор, — продолжал глумиться трикстер. — Нет в нашей бесконечной жизни ничего важнее семьи, а семью, как известно, не выбирают. Локи даже не пытался скрыть, что ситуация его, вопреки всему, забавляла. И брат, что сейчас едва ли не метал молнии из глаз, забавлял. Изменить уже ничего нельзя было: Бог коварства заработал очередное позорное поражение и благодаря кому?! Женщине, что умудрилась затаиться в самом темном уголке души, не достать, не выцарапать, как ни пытайся. Не побоялась, нырнула в него, заразив грязью и чернотой саму себя, и оставила там часть своей души. А теперь частица эта вросла в его плоть и напоминает о себе не то истомой, не то болезненностью. Локи лишь надеялся, что со временем болеть сильнее не станет, если, конечно, это время у него еще останется. — Как ты можешь так говорить?.. У тебя с этими тварями нет ничего общего. — Разве?.. — трикстер наигранно удивленно вскинул брови. — Говоришь одно, а в глазах твоих я читаю совсем другое, сын Одина. Неужели не монстра ты сейчас перед собой видишь? Не такую же тварь подлую?.. — Монстрами не рождаются, брат… — Верно, — Бог склонил голову на бок, подался немного вперед и прищурился. — Их создает общество, в котором они обитают… В темном коридоре вновь послышались шаги, но теперь они были легкими и сопровождались звонким металлическим звуком. — Полагаю, это по мою душу? — равнодушно поинтересовался Локи, даже не глядя в проход, где показались статные фигуры четырех эйнхериев. — Не устал возвращаться домой в сопровождении конвоя? — У меня нет дома, и я уверен, это далеко не последний раз. — Скажешь это, глядя в глаза матери, когда она придет проститься с тобой, — Тор резко развернул брата лицом к кирпичной стене и обездвижил, прижимая широкую ладонь между острых лопаток. — О, поверь, я лучше позволю асгардскому палачу лишить себя головы, чем буду смиренно дожидаться, пока это сделает Он голыми руками. Кстати, я имею право на последнюю просьбу? Нет?.. Впрочем, я все же озвучу ее. Это скорее даже не просьба, а наставление: если, царь Асгарда, решишь все-таки сохранить жизнь своему младшему брату, запри меня лучше, так чтобы ни одна живая душа не смогла добраться. Тогда, возможно, мне даже повезет, и когда придет Он, я останусь единственным выжившим на вашем убогом клочке земли, что величают Асгардом, а значит, мне не нужно будет напрягаться и думать, как спасти твою расу от неминуемого конца, брат. На последнем слове трикстер сделал едва заметный акцент просто для галочки, самом деле, он даже не лукавил. Тор не был братом Локи, Локи не был братом Тора, но они оба настойчиво продолжали называть так друг друга. Тор вполне искренне, не задумываясь особо, а Локи кололся, ощетинивался, огрызался, но по-прежнему называл Бога грома братом — вредная привычка, выработанная за полторы тысячи лет.       Бог обмана не сопротивлялся и тогда, когда золотые воины окольцевали его запястья антимагическими наручниками, лишь желчно растянул тонкие губы в ухмылке и опустил глаза в пол: так было проще воссоздать видимость равнодушия. Так было легче не смотреть на притихшую внезапно на полу девочку с темными волосами и большими ореховыми глазами, и на ледяную пустыню, что раскинулась за ее спиной, но на этот раз девочку некому было вывести из нее за руку.       У девочки на тонком запястье покоился серебряный браслет — подарок лучшего друга из детства, черноволосого мальчишки, что так красиво и так неожиданно ворвался в ее сердце, а спустя тысячу лет разорвал его на куски, и когда стража уводила узника в темные, полуразрушенные коридоры, она ощутила вдруг, как тепло стало коже под изящным плетением, и услышала внутри себя мягкий, бархатный полушепот: «Ты теперь свободна, принцесса. Возможно, сейчас тебе так не кажется, но ты больше ни от кого не зависишь. Знаю, это невероятно трудно — жить с разбитым сердцем. Ты будешь задыхаться, будешь истекать кровью. Вероятно, изнутри у тебя останутся глубокие шрамы, но в конце, милая, ты выживешь, и это единственное, что имеет значение. Не бойся темноты внутри себя. Она — часть тебя, как и я, учись сосуществовать с ней, договариваться, и даже если однажды тьма поглотит тебя, помни, что ты — свет. Когда-то ты видела его и во мне, но, на самом деле, просто делила свое пламя на нас двоих…»       Затем все стихло. Сражение отгремело, но внизу, на равнине еще звучали фоном усталые голоса солдат, а здесь — на последнем ярусе дворца было тихо. И в безмолвии этом был едва различим ненавязчивый шепот ветра. Он ласково поглаживал разгоряченную кожу, казалось, зализывал ссадины и ушибы, будто прирученный зверь. Ветер просто был.       Плеча сквозь доспехи коснулось нечто чужеродное. Эвелин даже не вздрогнула — княгиня ощутила чужую магическую ауру, едва она только оказалась достаточно близко. — Здравствуй, дитя, — аура приняла очертания и даже обрела цвет, а голос на миг показался смутно знакомым — этакое чувство дежавю, словно мимо пронесся миг прошлой жизни. Эвелин подняла глаза и на мгновение даже замерла, а неожиданный гость, что нарушил ее одиночество, тепло улыбнулся сквозь длинную седую бороду и склонил голову на бок. — Альвгрим?.. — голос княгини был слабым, эфемерным, когда она рассматривала старика, склонившегося над ней. Это был тот самый светлый альв, что некогда спас заблудшую девушку из сурового Нифльхейма, излечил и дал кров, а затем помог переправиться через портал в Асгард. — Надо же, запомнила, — Альвгрим протянул руку и, обхватив тонкое девичье запястье, потянул на себя, помогая, подняться на ноги. — Но… откуда?.. — Я — один из высших альвов, ваша светлость, и, так получилось, военачальник альвхеймской кавалерии, — он склонил голову в поклоне. — Очень жаль, что мы свиделись снова при таких печальных обстоятельствах. — Альв бросил хмурый взгляд, на лежащее на полу тело, и понуро покачал седой головой. — Прими мои соболезнования, милая. Какая несправедливая и невосполнимая потеря, о, Фрейр, владыка Лессальвхейма… — Вы знаете?.. — Эвелин во все глаза смотрела на старика. — Что наш правитель — твой кровный брат? — уточнил альв, по-прежнему глядя на умершего остекленевшими глазами. — Разумеется, знаю: вы обладаете практически идентичной аурой. — Но… Почему же вы сразу не отвели меня к брату, когда нашли в Стране туманов? Старик с минуту молчал, молчала и княгиня, только смотрела на безмятежное, такое юное в теплом свете факелов лицо брата и не могла отвести глаз, словно намеренно заставляя себя снова и снова погружаться в боль. Просто чтобы чувствовать ее сильнее. Ощущать хоть что-то. Боль, казалось, сжилась с ней, а Эвелин привыкла к ее монотонному зуду, и пугало это смирение теперь, вопреки всему, невероятно: она боялась вернуться к пустоте, к ранее такому желанному забытью. Она больше не хотела быть монстром. — Я предполагал такой исход… — наконец ответил альв, бросая суровый взор, на обледенелую равнину усыпанную телами. — Наш владыка был мудрым и справедливым правителем, но, к сожалению, глубоко несчастным. Веками он не мог вернуть себе свой истинный дом, потому как, в нем господствовала другая раса, но вдруг появилась ты, предоставляя Фрейру такую долгожданную возможность. Мне не хотелось вмешиваться в судьбу, и я не мог позволить себе решать такие вопросы. Я надеялся, Всеотец разберется со всем, вернет тебя домой, куда ты желала попасть всем сердцем, — Он вновь замолчал и покачал головой, прикрывая веки, а затем добавил чуть тише, глядя уже в затуманенные глаза княгини. — Но судьбу не обманешь, и все случилось так, как и было предопределено Норнами.       Вновь настало затишье. Снова что-то невесомо шелестел ветер, и с опустевшего поля боя до сих пор долетал гул приглушенных голосов: далеких, ирреальных, будто шептались между собой призраки. — Что вы здесь делаете?.. — зачем-то спросила Эвелин, просто, чтобы заглушить тишину, в которой, парадоксально, было так много звуков. — Альвы всегда помогают заблудшим, — деловито хмыкнул Альвгрим, а затем улыбнулся и пояснил. — Меня отправил к тебе царь Асгарда. — Он ушел?.. — вопрос слетел с языка невольно, и княгиня сама себе не могла ответить, кого конкретно сейчас имела ввиду. Альвгрим, к счастью, понял все по своему: — Отправился в Асгард, чтобы лично сопроводить захватчика под стражу. Эвелин неопределенно кивнула, плотно поджимая губы. — Я понимаю, сейчас неподходящее время, но, учитывая обстоятельства, альвам необходимо знать, где будет захоронен владыка?.. Как мне кажется, дитя, твое мнение должно быть решающим. — Я заберу брата в Ванахейм, — тут же ответила княгиня. — Фрейр тысячу лет грезил вернуться домой. Я хочу, чтобы он воссоединился с нашими родителями.

***

Oasis — Wonderwall

      Новый день рождался тихо и неярко. Утренние сумерки тонули в густом, молочном тумане, а наступающая белизна нежно прогоняла тьму. Великая княгиня мягко ступала босыми ступнями по шелковой, изумрудной траве, прохладной и свежей от утренней росы. По правую руку, чуть впереди шел царь Асгарда. Тор прибыл в Белый город, едва Эвелин прошла через главные ворота, ведущие ко дворцу, и настойчиво утянул измотанную княгиню в сторону леса, границы которого начинались сразу за стенами. — Итак, что за дело, не терпящее отлагательств?.. — апатично поинтересовалась Эвелин, останавливаясь посреди заросшей просеки. — Не обещаю, что все пойму, ваше величество, в силу невероятной усталости, но постараюсь. Громовержец улыбнулся уголком губ, останавливаясь напротив: — Я не займу много времени, обещаю. — Много времени у меня и нет, нужно организовывать похороны брата, а до того мне хотелось поспать хотя бы пару часов — последние два денька выдались несколько напряженными. Тор нахмурился, опуская небесно-голубой взгляд на примятую траву под ногами. — Полагаю, ты здесь из-за совета? Думаю, в нем больше нет необходимости. — Нет… Я здесь не из-за совета, — покачал головой Бог. — Ванахейм твой по праву, княгиня, а Лессальвхейм отныне под присмотром высших альвов: все вернулось на круги своя. В тумане лишь будущее Асгарда. — Ты прекрасно знаешь, как бы я ни относилась к Золотому королевству, у его царя я теперь в извечном долгу, так что, если твоему народу понадобится поддержка или, быть может, прибежище, Ванахейм будет с вами. — Мы, насколько я помню, решили, что ты ни в чем не виновата. — Ты решил. Мою совесть уже ничем не очистить. — Эвелин… — Тор, прошу, оставь это. Громовержец скривился, и на лице его сейчас отражалась тяжкая внутренняя борьба, но затем Бог все-таки согласно кивнул. — Спасибо, — княгиня мягко улыбнулась и указала кивком головы на тропу. — Я слушаю тебя.       Бог грома прошел вперед. В невесомом тумане его массивная фигура казалась нереальной, очертания размывались, а золотистые локоны, на висках заплетенные в тонкие косы, в утренней белизне становились почти белесыми. Первые солнечные лучи отдавали едва заметной позолотой, а свет виделся розоватым, и во всем этом светлом, нежном великолепии, лишь одно совершенно не вписывалось в общую картину, что вселяла надежду — алый плащ царя Асгарда, такой яркий, что резало глаза: цвета крови, цвета войны. Эвелин невольно опустила глаза на сочную зелень травы и тут же зажмурилась, понимая, что и в зелени этой ей видится, обжигающая, изумрудная топь знакомых колдовских глаз. — Мне показалось, ты хотела бы знать, что уготовано для Локи… Княгиня резко остановилась, выдыхая, отчего-то ставший, неприятно густым воздух. — Почему меня должно волновать это, после всего, что сделал твой брат?.. — она, наконец, подняла глаза, просверливая взглядом точку между лопаток Бога. — Он рассказал мне все, Эвелин, — Тор остановился тоже и обернулся, доверительно заглядывая в глаза княгини. — Я знаю, какие отношения связывали вас все время, пока Локи был в бегах, знаю, что ты покрывала его, пока он обводил всю Вселенную вокруг пальца своими обманками и иллюзиями. Я никогда не поверю, что тебе безразлична его участь. Даже после всего, что он натворил. Эвелин не ответила. Не издала ни звука, лишь как-то нервно повела плечом, но движение это было красноречивее любых слов, и от пронзительного взгляда громовержца оно, конечно же, не ускользнуло. — Мой отец сейчас возглавляет совет Асгарда, — продолжал Тор уже чуть мягче. — Если бы не он, старейшины отправили бы Локи на плаху без суда и следствия, но Всеотец не позволит этому случиться… — Мне все равно, — Эвелин встретилась глазами с Богом, и по могучей спине царя невольно пробежал колючий холодок от пустого, бесцветного взгляда княгини, и голоса, в котором в миг не осталось и капли жизни. — Я лишь надеюсь, что Один придумает наказание более изощренное, нежели смерть. — Мой брат умеет породить ненависть к себе, особенно, если это в его интересах, — задумчиво обронил громовержец. — Мне не понятны многие из его поступков, и практически всем из них нет оправдания, но Локи ничего не делает просто так, Эвелин: сталкивание лбами верховных миров, дабы занять самый магический мир галактики — он пытался от кого-то укрыться, Локи все время твердил о ком-то… — А как ты прокомментируешь убийство моего брата? — прервав размышления Бога грома, прошипела княгиня. Тор на краткий миг стушевался. Но только на краткий, потому как не пристало асгардскому царю пасовать перед девчонками, пусть они даже и имеют в регалиях знаки древней королевской династии и величают себя Великой княгиней, однако, сейчас перед ним стояла именно девчонка, правда, вдруг ставшая невероятно взрослой. Совсем не похожей на малявку, что таскалась везде за его младшим братом много эпох назад, и, как ни странно, именно он, Локи, способствовал ее становлению как личности. Закаляя девочку бесконечными испытаниями, он взрастил в ней настоящую Богиню, сильную и мудрую правительницу своего народа. Правительницу, что, к сожалению, впитала и не самые лучшие качества Бога коварства. Веками он захлебывался в своей ненависти и обидах, тонул в безумии, жил в отчаянных поисках, в чем бы его воплотить, и судьба сделала ему неожиданный дар — Эвелин стала отражением его безумия. — Локи было, судя по всему, от кого скрываться, — кивнув, начал Бог. — И, учитывая, масштабы прошедших и предстоящих катастроф, которые устроил мой брат, этот кто-то, вероятно, крайне опасен. — Он прищурился. — Так скажи мне, княгиня, для чего Локи намеренно взращивал в тебе такую ярость и ненависть к своей персоне, если не для того, чтобы оттолкнуть от себя, защитив, таким образом, от грядущего?.. Слова царя эхом отдались в голове пугающим озарением. — Тогда он впервые просчитался, — почти шепотом, одними губами ответила Эвелин, вновь обреченно опуская глаза на землю, и продолжила говорить чистую правду, выворачивая, изодранную в клочья душу наизнанку. — Я хотела бы найти спасение и жизнь в ненависти, чтобы ненависть обволакивала меня, хотела бы ощущать только ее, потому что иначе, я не чувствую абсолютно ничего, кроме губительной любви к твоему брату, и она медленно убивает меня, — Княгиня качнула головой. — Я не хочу знать, что его ждет, потому как, несмотря ни на что, остаюсь прикованной к нему, и за это я могу ненавидеть только себя, Тор. — Знаешь, я не в праве давать советы, потому как зачастую сам им не следую, особенно тем, что напрямую моего брата касаются. Но семья — это другое… — громовержец невесело усмехнулся. — От семьи, как ни старайся, не отделаешься. Тебе же нужно быть достаточно мужественной, чтобы отпустить то, что тебя разрушает, и терпеливой, чтобы дождаться то, чего ты действительно заслуживаешь. Эвелин рассеянно кивнула, а потом вдруг подняла покрасневшие глаза на Бога и севшим голосом проронила: — Тор, могу я попросить тебя сделать для меня одну вещь?.. Царь Асгарда, не задумываясь, с готовностью кивнул, делая шаг навстречу к княгине. Эвелин с минуту молчала, прикусив губу и о чем-то раздумывая, а потом глубоко вздохнула и на одном дыхании произнесла: — Забери у меня воспоминания… о Локи. Реакция громовержца не заставила себя ждать: небесно-голубые глаза широко распахнулись от удивления, и княгиня поспешила добавить: — Вы же делали уже это… пожалуйста, — она шагнула чуть ближе, умоляюще заглядывая в глаза царя. — Я понимаю, все стереть ты не можешь из-за последних событий, но в твоих силах забрать у меня все то хорошее, что связывало нас с ним. Пойми, я должна быть сильной для своего народа, у меня нет возможности ждать, пока вылечит время, да и вряд ли это ему по силам. Я должна ненавидеть Локи за то, что он сделал. Но разве можно питать ненависть к тому, кто подарил тебе столько счастливых моментов? А я так хочу его возненавидеть!.. Так жадно хочу жить, до дрожи, потому что столько столетий просто существовала. — Эвелин приблизилась совсем вплотную и, уложив ладонь на грудь Бога, едва слышно добавила. — Я жила только рядом с ним и понятия не имею, как это делать дальше, его настолько нет, что он везде, понимаешь?.. Я задыхаюсь каждую минуту вечности, Тор, я себя потеряла, а страшнее этого нет ничего. Прошу тебя, освободи меня…       Царь Асгарда с минуту молчал, а потом так же безмолвно притянул княгиню за дрожащие плечи к себе. Эвелин уткнулась лбом в холодные доспехи на груди громовержца и ощутила взлохмаченной макушкой короткий кивок. Солнце показалось из-за горизонта, сверкнуло раскаленным краем, и вековые деревья вокруг, казалось, вспыхнули огнем. Где-то неподалеку шумела бурная река Танаис. Кроны впереди расступались, а тропа плавно переходила в заросший цветами луг, на котором спали вечным сном залитые белоснежным светом руины. Княгиня Ванахейма смотрела на гладкие белокаменные границы древнего монумента из-за широкого плеча Бога, а на запястье поблескивало радужным, магическим светом серебряное плетение.       Эвелин, наконец, ощущала себя на своем месте — дома.