2

Любовь - это когда кто-то возвращает тебе самого себя. Р. Брэдбери. Он (ростовщик Голд, Румпельштильцхен из сказочного замка) оборачивается так медленно, что она несколько раз могла бы убежать и бежать так долго, как только потребуется, туда, где не будет снов, и тяжести бархатных штор в руках, и ударившей в нос пыли, и краткого, прерванного объятиями, падения. Но Лэйси не шевелится. "Соверши смелый поступок и станешь смелой", — уж в чем - чем, а в храбрости Лэйси никогда не нуждалась. Ага, конечно. Не нуждалась пока, — поправляет она себя с привычной честностью — пока она была только Лэйси. А теперь вот ей зараз понадобилось столько всего (и мужество в том числе), лишь бы хоть как-то справиться с тем, что вдруг (и так некстати) досталось ей от Белль. Воспоминания — страхи — надежды. И, блин, чувства. Все это проносится в голове, и Лэйси понимает, что не сбежит. Всего - то и осталось, что понять (пытается усмехнуться она), почему. А он уже в двух шагах от нее, и она уже знает, что он подойдет к ней лишь так близко, как она позволит, и остановится, как только она захочет этого. И как только она захочет этого, он уйдет. И, если она захочет этого, — навсегда. Навсегда... Ну а значит, ей-то бояться нечего. А он в футе от нее и он останавливается. Последний шаг делает Лэйси. Она видит, как поднимаются ее руки и опускаются ему на плечи. Она ощущает ворсистую, мягкую ткань и через нее — напряжение, застывшую скованность. И ей хочется рассмеяться, потому что вспоминать, что так уже было, она не хочет. Нет, нет, напоминает Лэйси себе, но не резко, а приглушенно, как будто уговаривая себя — так уже было, да, но не с ней. А это не в счет, и да, бояться ей нечего. Но все же ей хочется оттолкнуть его и убежать, потому что в нем погибель. И ей хочется прильнуть к нему, и не отпускать, и попросить не отпускать ее, — потому что в нем спасение. И вдруг с той внезапностью, когда замирает, а потом с удвоенной, утроенной силой бьется, колотится, мчится сердце, и делаешь вдох, но забываешь выдохнуть, и слезы на глазах, потому что забурлившая в сердце неугомонная, наполняющая всю тебя радость рвется наружу, и она понимает, что он — подумать только! — стал ей близок. Так близок, как никто. Дорог. Необходим. Это ошеломляет (сюрприз, сюрприз, Лэйси, да?), но не пугает, просто слишком много воздуха, и света, и простора (и ей нужно впустить сюда свет, вот только тяжелая штора не желает поддаваться в руках)… И еще что-то настолько сложное (как его имя) и смешанное (нежность пополам с горечью, пронизанный печалью свет) испытывает она, что это можно выразить только самой идиотски сентиментальной (вот только усмехнуться она бы сейчас не смогла, даже если от этого зависела бы ее жизнь — а возможно, это и правда так) — фразой на свете: — Я люблю тебя. Только произнеся эти слова, она понимает, как скучала по ним. Скрываясь за «было дело, запала я на одного парня, да не выгорело» — скучала. По нему — кем бы он ни был и кем бы она ни была для него, тогда и сейчас — скучала. Скучала по… да что там, колись, Лэйси. Хватит юлить. Она скучала по себе. Какой -то части ее это все еще не по вкусу, сильно не по вкусу, и Лэйси пытается бороться. Эх, рассмеяться бы от души, как там... вертится на языке старая,смешная поговорка… "любовь зла, полюбишь и ..." — ... Румпельштильцхена, — тихо, но властно заканчивает в ней другой, мягкий, окрашенный печально-лукавой улыбкой голос. Так хочется, так нужно, чтобы презрительно скривились губы. А они уже улыбаются... А он не меняется в лице, закрывает на миг глаза, и тогда она крепче сжимает его плечи, словно пытаясь растормошить его, разбудить, и повторяет : — Я люблю тебя. Повторяет, потому что он не верит, и потому еще что ей — дурочке Лэйси — нравится говорить это. И потому что больше она этого не скажет. Прячась от его взгляда (давая ему укрыться от ее?), она кладет голову ему на плечо и, прижимаясь щекой к сукну, шепчет: — И мне страшно. Едва она произносит это, Лэйси уже кажется, что она солгала. Под ее щекой мягкая ткань, ее окружает его молчание, и ей не хочется, чтобы что-то менялось. Пусть эти секунду похожи на дурацкую сказку (или самый жуткий в ее жизни триллер), да что с того? Он молчит, но через несколько мгновений он поднимает руки, и теперь он обнимает ее с той нежностью — помнит, или догадывается она — как если бы она была Белль. С нежностью, которая обещает (и так нужно, чтобы она поверила, потому что он не верит): "Я здесь, все хорошо". Нежностью, которая рождена не счастьем, а утратой, болью и виной. Смешно… да, наверняка она бы и посмеялась вволю – если бы не собственные, вцепившиеся в него руки. И не перехвативший горло узел. Черт… А Лэйси жмурится, и вот, она как между сном и явью, в те секунды, когда ты уже проснулась, но еще не открыла глаза, и все смешивается, и вспыхивают, мерцают, переливаются тысячами оттенков сны, грезы, воспоминания... А из далекого темного, залитого светом замка доносится смех и пение, и она помнит, как смеялась и пела. И как падала с лестницы — и он поймал ее. А может, и не поймал. А может, она падает до сих пор. Но это уже все равно. Ведь сейчас он держит ее, и это не страшно. И хочется, чтобы все подождало, отступило, подарило ей еще хоть мгновение забвения — или памяти? Лэйси не знает. Не знает. И только сильнее жмурится, и крепче прижимается щекой к сукну. Еще мгновение ... — Я тоже люблю тебя, — раздается негромкий голос, в котором звучит отчаяние. А Лэйси не понимает этого отчаяния, ведь он сейчас поцелует ее, а любовь снимает любое проклятье, а она — его часть. И она уже понимает: пока она говорит, что ей страшно — он не поцелует ее... И ей кажется, что пока они молчат, все громче и громче раздаются их голоса: — Только одна из нас может жить... И что... теперь? — выстукивает ее сердце. — Я не знаю...