Демон, спустившийся с небес.

В щель между шторами пробивался красноватый солнечный луч. Прочертив длинную полосу по потолку, он спустился на стену, а с неё – на стол, но улыбки у того, кому принадлежала комната, не вызвал. Хотя, казалось бы, дети должны радоваться наступлению нового дня. Дети? Да, именно. Хотя комната на самом деле являлась больничной палатой, обстановка в ней была точь в точь как в самой обыкновенной детской. На полу лежал тонкий коричневый ковер, украшенный золотистыми цветами, напоминающие лилии. У окна стояла детская кроватка. Вокруг неё в хаотичном порядке лежали игрушки, и в этом тоже не было ничего удивительного. Где дети, там всегда беспорядок, не правда ли? Единственным, на что не распространялась неаккуратность хозяина комнаты, были книги. На полках они стояли строго по порядку, на столе – были сложены идеально ровной стопкой. Легко было представить, как ребёнок старательно, почти с благоговением выравнивает её после того, как вынул одну из книг или, напротив, вернул на место. Кстати говоря, книги эти вовсе не были сборниками сказок или раскрасок. Вовсе нет. Это были учебники и задачники. Должно быть, тот, кто жил здесь, испытывал страсть к изучению того, что называлось утерянными технологиями. Упомянутая ранее полоска света стала более широкой и смелой, теперь она уже расползалась не только по стене и потолку, но и задевала краешек ковра, золотые волокна которого стали причудливо отсвечивать в полумраке. Солнце вступало в свои законные права, вот только тот, кто сейчас лежал на кровати вовсе не собирался вылезать из-под своего укрытия, пусть оно и было весьма сомнительным. Маленький мальчик лежал, зажмурившись под одеяльцем и мысленно вторя настенным часам, монотонно отсчитывающим секунды до неизбежности. Он точно знал, чем кончиться это, казалось бы, замечательное утро, точно знал, что не увидит солнца сегодня. Единственный сын герцога Германики, Дитрих фон Лоэнгрин, знал, что за ним сейчас придут. И, скорее всего, бесцеремонно вытащат из кровати, не дав даже позавтракать. Это повторялось каждое утро, вот уже почти месяц ― с тех самых пор, как он, повредив руку, оказался в военном госпитале имени Императрицы Августы. Рука уже давно зажила, но он по-прежнему обитает в этой палате, которая так искусно замаскирована под детскую. Дитрих ждал человека, которого искренне ненавидел и боялся, хотя и называл отцом. Этот человек был главой берлинской исследовательской лаборатории и обладал властью, с которой ребёнку было не под силу спорить. Всё, что ему оставалось – терпеть и ждать, копить ненависть и силы и лелеят мечту о мести. Только это и согревало ему душу, не позволяя полностью погрузиться во мрак отчаяния. Через пару минут, как и ожидалось, дверь скрипнула и отворилась, и на пороге замерла фигура в белом одеянии. Впрочем, данный факт вполне ожидаем - это же клиника, а не светский прием, поэтому даже ее директор обязан был держать марку медицинского учреждения, нося белоснежный халат. Услышав его уверенные шаги, Дитрих закаменел под одеялом, забыв дышать. В глубине сознания маленького мальчика появились первые отголоски паники, справиться с которыми не было возможности. Они просто окутывали рассудок своими тонкими сетями, словно кровожадный паук свою жертву, и бороться с ними было бесполезно. Но Дитрих всё-таки пытался, держась на одном упрямстве. Упрямство досталось ему по наследству от ненавистного отца, и, пожалуй, это было единственным, что Фридрих фон Лоэнгрин, герцог, полковник и поданный Королевства Германики, передал сыну. Больше ничего общего у них не было. Фридрих был высоким, широкоплечим мужчиной с жёсткими чертами лица и холодными серыми глазами. Он напоминал айсберг ― такой же мощный, пугающий и безжалостный. Спорить с ним было столь же бесполезно, как пытаться остановить стихию, и так же опасно. Сейчас ледяные глаза полковника сверлили дрожащий комок под одеялом. Понимание, что его отпрыск опять пытается увильнуть от исполнения своих обязанностей, выводило Фридриха из себя. Долг есть долг, считал он. Выполнять его – святая обязанность, не выполнять – страшный проступок, даже грех, если опираться на ту веру, что пропагандирует Ватиканский Доминион. Впрочем, на вопросы веры мужчине было откровенно плевать, куда больше его интересовали военные разработки, основанные на утерянных технологиях. Если они добьются успеха, то его сын, несомненно, послужит родине. В противном случае... об этом полковник не думал. Выждав ещё несколько секунд, Фридрих широким шагом преодолел расстояние от двери до кровати и резким движением скинул с Лоэнгрина-младшего одеяло. Тот, не открывая глаз, окончательно свернулся в маленький комочек, притягивая колени к груди, но это его не спасло. Фридрих безжалостно сгрёб сына за ворот синей футболки от пижамы и рывком поднял на ноги. ― Когда же ты поймешь, что все это для твоего же блага? ― ледяной голос хлестнул ребёнка, словно кнут. ― И что тебе не удастся меня обмануть такими бесполезными фокусами?! За то, что ты в очередной раз пытаешься увильнуть от своей прямой обязанности, наказание будет еще более суровым. Ты меня понял? Ответить Дитрих не успел – отец уже стаскивал его с кровати. ― Сколько можно повторять, - цедил он сквозь зубы, ― это для твоего же блага, неблагодарный мальчишка. Я не сплю ночами, чтобы в будущем у тебя была достойная твоего положения жизнь, чтобы ты смог поддержать наше имя, служа Королевству Германики! Когда до тебя это, наконец, дойдёт? ― Никогда, ― тихонько прошептал Дитрих, но его услышали. Полковник остановился и навис над ребёнком. ― Что ты сказал, паршивец? ― Никогда, ― чуть громче повторил Дитрих, обмирая от собственной смелости. ― Я не хочу! Мне это не нужно! Почему ты все решил за меня? Я не хочу служить, и имя поддерживать не хочу! Отпусти меня! Бунт был прерван, едва начавшись – пощёчиной. ― Молчать, ― бросил полковник и вновь дёрнул сына за руку. Дитриху оставалось лишь обречённо тащиться за ним, глотая слёзы. Длинный больничный коридор. Белые стены, нагнетающие давящую обстановку. Запах лекарств, который витал в воздухе, и от которого становилось дурно. Идущие по своим делам врачи, приветливо кивающие его отцу... знали бы они!.. Хотя, нет, они наверняка знают. И всё равно улыбаются. Почему?! Дитрих не понимал, да и не желал понимать это. Пару раз на пути Лоэнгринов встретились и дети, бегающие по коридорам. Должно быть, играли в догонялки. Завидев высокую фигуру полковника, ребятишки резко тормозили и шарахались в стороны, и тут же забывали о нём и возвращались к прерванной игре. Дитриха такое времяпрепровождение никогда не интересовало. Для него куда интереснее было разобраться с очередной головоломкой или тайно порыться в отцовском компьютере. Но сейчас он бы все отдал, лишь бы стать одним из этих резвящихся детей, а не следовать за родителем, прижимая свободную руку к всё ещё пылающей после удара щеке. В полной тишине они подошли к лифту. Их путь лежал вниз, в ту часть госпиталя, что и занималась тайными разработками и, чего греха таить, экспериментами над людьми. Очередной коридор – и тяжелая железная дверь с кодовым замком, что скрывала лабораторию одну из исследовательских лабораторий Берлина, появилась в отдалении. Чем ближе они подходили к этой двери, тем сильнее страх завладевал мальчиком. Теперь Дитрих попытался манипулировать с помощью жалости, поэтому начал умолять, всхлипывая все громче: ― Папа! Не надо! Я не хочу туда. Пожалуйста! Мне... мне... страшно! Любое бы родительское сердце дрогнуло от такого. Но герцог фон Лоэнгрин лишь сурово посмотрел на ребенка, которого считал своим наказанием за ошибки молодости, а потому всеми силами пытался извлечь из него хоть какую-то пользу. ― Страх никогда не сделает тебя мужчиной, Дитрих. Его нужно искоренять, как нечто постыдное. Не заставляй меня окончательно разочароваться в тебе. И отвернулся. Дитрих с ужасом смотрел то на отца, то на входную дверь, куда ему так сильно не хотелось. В этот момент он был готов на что угодно, даже продать душу Дьяволу, лишь бы всё это оказалось просто дурным сном, который забылся бы и растаял в тепле ласковых объятий матери. Но мама осталась в том прекрасном далёко, которое уже не вернуть. Оно умерло в тот день, когда герцог фон Лоэнгрин принял решение признать незаконнорожденного ребёнка своим. *** Яркий свет от большой светодиодной лампы резал глаза, и деваться от него было некуда: Дитрих лежал прикованным к операционному столу. Вокруг суетились врачи, заканчивая последние приготовления. ― Тебе нечего бояться, Дитрих. Поверь, в этот раз больно не будет... ― проворковала Анна Герль, миловидная женщина в строгих классических очках с золотой оправой. Ее голос Дитрих слышал слишком часто за последний месяц и ненавидел так же сильно, как и отцовский. Они оба ему лгали. Ничего. Когда-нибудь он отомстит. Всем. Непременно. ...Армия Королевства Германики занималось разработкой проекта «Нити». Утерянная технология, дававшая возможность управлять телом и действиями человека, вскружила военным ученым головы. Однако мало узнать о технологии, нужно ещё суметь ею воспользоваться. Главной сложностью оказалось найти носителя Нитей, и кто бы мог предположить, что стопроцентное совпадение с ДНК будет у сына главы проекта? До этого момента они терпели неудачу за неудачей, казалось уже, что исследования вот-вот прикроют... и тут Фридрих привез в госпиталь своего сына, которого угораздило заработать трещину в правой руке. Знал ли он, к чему это приведёт? Неизвестно. Но, рассуждая логически, надеть на ребенка гипс можно было и в другом месте, верно?.. Разумеется, сейчас события месячной давности не имели никакого значения. Фрау Герль молилась Ватиканскому богу, чтобы сегодня появился хоть какой-нибудь сдвиг. Результаты, полученные за один этот месяц, конечно, ошеломляли, но потом, увы, и ах, они замерли на одном и том же месте, а их подопытному с каждым днём становилось всё хуже. Да, он принял чипы, воспроизводившие тонкие волокна нанонитей, состоящих из очень редкого биоволокна, смешанного с родием. Но дальше никаких сдвигов не появилось. Волокна не воссоздавались. И с этим нужно было что-то делать, причем немедленно, так как герр полковник с каждым днем становился все мрачнее и мрачнее и в итоге грозил взорваться, как мина замедленного действия... Наконец, последний проводок был присоединен к рукам мальчика. Тот молчал, но все присутствующие знали наверняка, что уже через пару мгновений в этой самой комнате будут слышны мольбы о пощаде. Анна Герль, отвечавшая за данные эксперименты сложила руки на груди. Вся ее напряженная поза говорила, что женщина находится в крайнем возбужденном состоянии. Её мысли крутились вокруг множества вопросов. Например, насколько можно увеличить подачу тока по сравнению с прошлым разом? И не отразиться ли это на мальчишке, который и так выдерживает все это на последнем издыхании? Ведь они не могут допустить его смерти ― это было бы непростительной ошибкой. ― Начинайте, ― велела врач, обращаясь к своим помощникам, которые вглядывались в экраны мониторов, изображающих показатели жизнедеятельности ребенка. Те, к слову, чуть выходили за рамки нормы ― подопытный, увы, не так спокоен, как должен бы. Но делать нечего, пора было приступать к делу. Сначала Дитрих ощутил легкие покалывания. Это чувство было подобно легкой щекотке. Да, сперва приятно, а потом начинаешь выть от боли ― уж кому, как не ему знать об этом? Покалывания начинались в районе плеча и уходили дальше по руке, к вспотевшим от волнения ладоням. Импульсы накатывали с каждой секундой все сильнее и сильнее. Теперь уже это была не щекотка, а вспышки боли. Если бы не кожаные ремни, держащие его руки и ноги, Дитрих бы слетел с операционного стола. За ним наблюдали без грамма раскаяния или жалости. Этих людей интересовала только наука, а то, что на ее алтарь положено уже не одна жизнь, включая этого титулованного мальчугана... рабочий момент, не более. Хотя потерять его, конечно, было бы весьма досадно. Поиски нового носителя Нитей грозили занять слишком много драгоценного времени. ― Доктор Герль, мы не можем более увеличивать напор. Ребенок просто не выдержит этого, ― обратился к начальнице герр Альфред, недовольно морщась. Когда же этот выродок замолчит?! Анна стояла в прежней позе, а ее глаза, прятавшиеся за очками, не отрываясь, смотрели на мониторы, где отражались показатели. Зашкаливающие показатели. Как ни крути, но ток, проходящий по нервам и впитываемый чипами, которые были вшиты в ладони Дитриха, результата не давал. ― Вырубайте... – со вздохом сказала женщина. ― Мы не можем позволить ему умереть. Фрау Герль не понимала, почему чипы не реагируют на импульсы. Почему боль не провоцирует у ребенка желание защититься? Почему? Что они делают не так? Ответов на эти вопросы у нее не было, а без них она рисковала впасть в опалу у герцога Германики и потерять всё, чего успела достигнуть. Анна устало прикрыла глаза. Что. Они. Делают. Не. Так?! Ответ был где-то рядом, но в руки не давался.