Стать человеком

Один встал с трона, опираясь всем своим весом на Гунгнир. Ему было явно тяжело, это было гораздо более заметно для Локи, не видевшего отца около полутора лет, чем для любого другого, кто наблюдал за царем в течение всего этого времени. Но маг был уверен, что во дворце был ещё как минимум один человек, который всегда видел малейшие изменения в жизни дворца, находясь там неотлучно. Фригг. Прекрасная жена Одина, красавица-богиня, мать Тора и единственный человек во дворце, которого Локи был рад видеть. Родной или нет — Фригг навсегда останется мамой. Для принца было тяжело не увидеть ее перед ссылкой в Мидгард. Жаль, но может, это и лучше. Было бы гораздо тяжелее согласиться на такое наказание, стой здесь мать. За её общество Локи был готов заплатить многое, даже жениться. Всеотец медленно, чинно спустился с трона. Оказавшись у подножия трона, он сделал пару шагов к Локи и остановился, глядя в изумрудные глаза, прожигавшие его насквозь своим холодом и злобой. Волчонок. Только так мог Один охарактеризовать приемыша сейчас. Всеотец спокойно смотрел на мага, будто испытывая свои силы и его терпение. Наконец, он тяжело вздохнул, закрыв глаза и немного опустив гордо поднятый подбородок. На лице трикстера расползлась ехидная полуулыбка, когда он взглянул на приемного отца, сдавшего позиции в их гляделках. Один вскинул Гунгнир, направляя его остриё ровно в грудь мага. — Именем Царя Асгарда и Девяти миров я лишаю тебя силы, Локи, сын ётуна Лафея и Фарбаути. Если в тебе найдётся хоть капля человечности, проснутся эмоции и чувства — она вернётся. А пока... Тор отвезет тебя к Радужному мосту. — Один отвернулся от названного сына, давая повелительным взмахом руки знак Тору. Трикстер, просто отошедший от реальности после услышанных условий, обратил внимание на руки, наручники на которых просто растаяли лёгкой дымкой. Он сильно сжал кулаки, а на запястьях вздулись голубовато-зеленые вены. Когда Всеотец развернулся уже у самого трона, он столкнулся со взглядом потемневших от ярости зелёных глаз. — Подлец... — Локи протянул это слово с истинным садистским наслаждением, глядя прямо в глаза царя. — А после говоришь, что я не твой сын. Твой, отец, твой. Не у кого больше учиться такому. Принц резко развернулся, не удостаивая Одина более и взглядом, впрочем, как и Тора, который медленно спускался по лестнице, с болью в глазах глядя на младшего брата. Всё-таки он был отходчив, в отличие от того же мага. Поорать, помахать молотом и погрозить молнией по голове — это Тор. Все равно ничего не сделает. А вот затаиться, а через некоторое время преподнести настолько изящную западлу, что даже Всеотец не мог бы доказать его причастность — Локи. Младший принц не удостоился ждать громовержца, большими шагами направляясь к выходу из Зала — тот всё равно догонит. Тор, спешно кивнув Всеотцу, побежал вслед за богом лжи, который остановился у дверей, сложив руки на груди. Не надо быть гением, магом или ясновидящим, чтобы сказать, что Локи был готов порвать любого, кто даст на то повод, так что Тор решил не рисковать, зная, что Один не мог лишить брата дара полностью — он был как часть его души, а души рвать царь ещё не умел. Так что создать простенькую змейку и натравить ее на громовержца ему ничего не стоило. — Поедем на лошадях. — наследник остановился перед богом лжи. Тот вскинул брови, глядя на приемного брата как на совершенного придурка. — Дикий. — он кинул единственное слово, а Тор уже с ужасом представлял этого коня. Не зря Локи дал ему это имя. Только младший принц умел уговорить подчиниться это отвратительное животное, да и то не всегда. Кони стояли в маленьком дворике, окруженном цветущими деревьями, буквально через десять минут. Мощный, недюжинной силы изабелловый жеребец с кремово-золотистой гривой, подстриженной коротким ежиком, и гнедой в яблоко с такого же цвета гривой, спадавшей достаточно длинной волной по его шее, немного прикрывавшей янтарные глаза скакуна. Дикий глядел на хозяина с вызовом, в то время как Локи совершенно опустошённо смотрел себе под ноги, по-видимому, надеясь там найти тайну мироздания. Дикий, что было несвойственно этому странному и буйному коню, сам подошел к опальному принцу, попытавшись подсунуть голову под его руку, которая просто висела вдоль туловища. Конь взглянул большими глазами в зеленые глаза Локи, но трикстер покачал головой, будто животное действительно что-то спросило. Дикий обеспокоенно глянул в сторону Тора и, решив, что основная проблема хозяина в этом светловолосом недоумке, с нахрапом стал наступать на наследника Асгарда. — Нет. Дикий. — голос принца был таким же усталым, как у Одина буквально полчаса назад. Будто огромная ноша свалилась на плечи младшего принца в тот момент, когда он покинул Зал. Конь послушно отступил, вернувшись к зеленоглазому магу. Локи как-то устало, несвойственно ему, залез на Дикого, устроившись в седле поудобнее. Ему предстояло провести в седле не менее получаса, а он не покидал темницу уже пару месяцев. Для громовержца, привыкшего видеть Локи активным, сыпавшим колкими шуточками, врущим, не моргнув глазом, обманчиво бодрым и полным лишнего иногда сарказма, было странно, даже несколько страшно смотреть на это состояние брата, когда у того не было даже желания выглядеть бодрее, пусть это даже не так. Наследник вскочил на своего изабеллового коня и резким движением направил его по неширокой дорожке, ведущей к одним из ворот дворца. Локи слегка дернул поводья, и Дикий покорно зашагал налево, понимая, что сейчас не время для заигрываний с хозяином. По существу, он вообще не узнавал горячо любимого бога лжи. Как только дверь Зала захлопнулась за Локи, из-за трона поспешно вышла Фригг, с укоризной глядя на супруга, который устало потирал переносицу. Царица подошла к нему, кладя свою руку на его и присев на корточки перед мужем. — Зачем? Что тебе так уперто хочется доказать Локи? — Фригг мягко попыталась расспросить Одина — торжественное оглашение приговора она слышала. Всеотец вздохнул, отнимая левую руку от лица и накрывая ею маленькую ладонь царицы, сидевшей перед ним. — Фригг, он должен одуматься. Я... — Один запнулся, глядя в полные любви глаза женщины. Как давно они познакомились, как давно они вместе. Воспитали двух сыновей, родив лишь одного, а он, царь Асгарда, чьего гнева не боится, пожалуй, только Хель, до сих пор робеет перед этой прекрасной женщиной. Он помнит её ещё совсем юной девушкой, чуть меньше полутора тысяч лет, в лёгком бледно-сиреневом платье, сквозь которое просвечивали косые лучи заката, с небрежной косой набок. Она не стала ничуть хуже. Она осталась столь же прекрасной, как почти два тысячелетия назад, столь же доброй. На смену красоте юности пришла величественность царицы, которую боготворят как самого царя, если не больше, во всех Девяти Мирах. Фригг аккуратно, почти невесомо, коснулась пальцами свободной руки подбородка Одина, развернув его лицо к себе. — Что, Один? — она внимательно смотрела в его бледно-голубые глаза. Царь встретился взглядом с лучистым и любящим взглядом царицы и, набрав воздуха в лёгкие, постарался ответить. — Я... — он снова запнулся, — Я увидел свою ошибку. Одну из многих, но самую страшную. Я... — Один снова остановился, взглянув в прекрасные глаза жёны, — Я должен был понять это гораздо раньше, но Тор не станет царем. Царь открыл глаза, которые зажмурил, буквально, чтобы сказать остаток фразы, и посмотрел на супругу. Фригг, впервые за столько столетий, улыбалась не любя и радостно, а несколько едко, весь её вид говорил одну фразу, которую даже не нужно было озвучивать "Ну, а я что говорила? Только понял?" Ни в коем случае не стоит упрекать царицу в холодности к родному сыну из-за нежной любви к приемному. Нет. Но Фригг, зачастую в отличие от Одина, всегда могла точно найти сильные стороны своего дитя и его недостатки. Для неё это было отнюдь не сюрпризом, когда Один сообщил, что Тор станет царем. Но тогда она выразила лёгкий протест, не предвидя, к чему приведёт такое безрассудство мужа. "Все-таки Тор... Как жаль..." — эти слова, невзначай долетевшие до царя, когда он сообщил ей радостную весть, до сих пор печально и тихо звучат в его голове. А теперь... Теперь Один понял, до чего доведет миры правление Тора — разрухи, войны, анархии. Да, махать молотом и крушить врагов — хорошо. Но не дать войне случиться — лучше. Царь вспомнил собственные слова, когда он впервые рассказывал сыновьям о войне с ётунами, когда вбил в голову Локи, что ётуны — монстры и их стоит бояться. Когда совершил одну из самых больших ошибок в воспитании сына. "Царь не ищет войны, но он к ней готов." — Один, тебе не кажется, что заставить Локи жениться было бы... — Фригг на минуту замялась, подбирая верные слова, чтобы не задеть мужа, но при этом не пожертвовать своим мнением, — ...жестоко. Он свободен, а одеть на него хомут замужества против его собственного желания — это попытаться уничтожить часть его души, его любовь к свободе. Всеотец немного скривился, услышав из уст супруги "хомут замужества", но и оспорить не мог. Младший принц ненавидел общества с кучей людей, он терпеть не мог правила, которые знал и исполнял гораздо лучше старшего брата, он ненавидел слова "надо" и "должен". Но, к сожалению, у Одина не было никакого иного способа исправить дитя. — Хорошо, пожалуй, хватит о неприятном. Хоть расскажи, кого хотел подсунуть ему в жёны, упрямец! — глаза царицы игриво заблестели, и царь не смог отказать себе в удовольствии рассмеяться от души, глядя на резко сменившую настрой супругу. — Сигюн. Очаровательная полуальва-полувана. Почти так же прекрасна, как ты, хотя нет. Ты была и есть прекрасна, как десятки таких Сигюн. Милая, покорная, идеальная жена и друг. В неё влюбляются все с первого взгляда. Её доброты хватило бы на пятерых Локи и ещё один Асгард. — царь совершенно серьёзно говорил о девушке, изо всех сил стараясь не начать улыбаться во весь рот. Но Фригг звонко рассмеялась, представив себе бедную девушку, на которую свалилось пять Локи. — Все-таки хорошо, что он отказался от женитьбы. Такой приторно-сладкой девушки не выдержал бы ни Локи, ни я. — царь уже улыбался во весь рот, не сдерживая широту улыбки. — Фригг, Фригг, Фригг... — Всеотец смотрел на женщину с той бесконечной нежностью, которую не проявлял ни к одному из сыновей, — При любом своем выборе он женится — вопрос времени. *** Тор несколько обеспокоенность поглядывал на брата, который за всю дорогу до центра города не проронил ни слова, не дал никакого ценного замечания. Локи сидел в седле немного расслабленно, что обыкновенно не позволял себе, но несмотря на это, держал спину настолько ровно, что громовержец начинал подозревать, что Локи ещё в детстве проглотил палку для столь прямой осанки. Никто во дворце, наверно, с тех пор, когда младшему принцу исполнилось 50 лет, не видел его ссутулившимся или неопрятно выглядящим. После любых передряг, сражений, охот трикстер выглядел так, будто только что вернулся с прогулки по парку. Локи, казалось, совершенно не замечал, как на него косились почтенные асы и асиньи, одни из которых с вызовом и отвращением бросали взгляды на опального принца, а другие в совершенно фальшивом смущении и растерянности отводили глаза, как будто чего-то стыдясь. Тор ещё раз угрюмо глянул на брата, надеясь хоть на какую-нибудь реакцию от него. Но бог лжи то ли несколько заигрался, то ли действительно огородился от всего вокруг многометровой каменной стеной отчуждения, стоящей за рвом боли и лжи, что просто потерял всякий интерес к любому событию, происходящему вокруг него. Громовержец уже был бы несколько удивлён, отреагируй он, если бы ему сейчас преподнесли Гунгнир с предложением стать царем Девяти миров. Стоило лошадям ступить на полупрозрачное полотно Радужного моста, искрящегося от энергии, которую он нес из Пустоты в Асгард, как Локи едва заметно приподнял голову, оглядевшись вокруг. Тор, глядя, как трикстер посмотрел в пучину Бездны, немного вздрогнул. Неприятные, яркие, как будто все было только вчера, воспоминания просачивались в его голову каждую секунду. Тор, не обладая незаурядным дипломатическим даром, а скорее гордящийся его отсутствием вообще, несколько недалекий, как считал Локи и глубоко в душе поддерживал Всеотец, добрый и сердечный до той степени, что ввергнет Девять миров в кровавую бойню ради дурацких сантиментов, наивно верящий каждому слову своего отца, царя Асгарда, не смог понять то единственное слово, что создало безграничную пропасть между Локи и Асгардом, между богом лжи и всем миром. Он не смог понять Одина, который сказал "Нет". Хватило ли Тору смелости отпустить Гунгнир, будь он на месте Локи в ту минуту? Нет, наверно нет. Он бы не смог жить с пятном вечного позора, поскольку привык получать все лавры, не забывая перехватывать и долю младшего брата. Но отпустить... Выбор Локи до сих пор казался громовержцу непостижимым. Хеймдаль уже которое столетие взирал на Девять миров со своего поста на самом краю Радужного моста. Звезды переливались, манили, зовя за собой в Бездну. Ему было дано видеть любого, кто находился в Девяти мирах, но некоторые вещи не мог понять даже он. Его, как и Тора, мучило воспоминание о том страшном дне, когда Асгард лишился принца, а все миры Иггдрасиля нажили себе смертного врага. Он до сих пор не мог понять полукровку, которого Всеотец привёз с собой почти две тысячи лет назад. Хеймдаль с лёгкой усмешкой наблюдал, как эти смертные, а с ними та самая Джейн Форстер, которую не смог забыть ветреный Тор, пытаются найти доказательство их существования. Существования иных рас и планет. Для стража моста, простоявшего на страже мира богов более пяти тысяч лет, эти отчаянные попытки долететь до хоть одной планеты в их системе выглядели как копошение муравьев возле собственного муравейника. Смертные отчаянно гордились, что могли вывести очередной спутник чуть дальше, чем раньше, не подозревая, что это совершенно пустая трата их драгоценного времени. Да, их упорству позавидуют многие учёные Асгарда, Альвхейма и Ванахейма, которые пытались найти пути к новым древам, подобным Игдрасилю, но тратить свои и без того короткие жизни на это было безусловно глупо. Хеймдаль, как большинство асов, поддерживал идею того, что мидгардцы — низшее звено эволюции во всех Девяти мирах, но никто до Локи не заявлял открыто, что это стадо овец надо превратить в кучку безвольных рабов для жителей остальных миров, отличавшихся большей продолжительностью жизни. Страж моста был вынужден признать, что смертные не настолько жалки, как принято считать в обществе, когда громовержец вернулся из изгнания, изменившись с идиота с идеей прославится до идиота с наивно-добрым желанием помочь. Нечего сказать, хорош наследничек. Хеймдаль уже искренне посочувствовал тем, кто будет жить во время правления громовержца. Страж уже точно знал, что Тор и Локи навестят, если так можно назвать их визит, его сегодня, сразу же как Один зачтет речь о недостатках захвата планет с бухты-барахты. Воин немного улыбнулся, представив лицо младшего принца, когда ему огласят прейскурант за попытку захвата родины любимой девушки наследника. На взгляд Хеймдаля, от которого своё решение о наказании принца не мог скрыть даже Один, выбор бога лжи был очевиден, так что его уже практически сутки мучил вопрос "зачем?". Либо Все отец всерьёз рассчитывает, что Локи исправится от общения с этой исключительно умной Фостер, либо он решил одним решением убить двух зайцев — не дать мидгардке стать царицей Асгарда и не дать ётуну стать царем. В том, что бог обмана попытается напакостить смертной как можно сильнее, не стоило даже сомневаться. За пределами золотой обсерватории послышался цокот подков по хрусталю моста. Принцы явились. За все века, которые Хеймдаль простоял здесь, за почти две тысячи лет, которые он знаком с обоими царевичами, он прекрасно различал любого члена царской семьи и его приближенных ещё до того, как они войдут в его обитель и окликнут его. Тор, бывший всегда не в мере шустрым и нетерпеливым для будущего царя, всегда пытался добраться до обсерватории как можно быстрее, практически скрываясь на бег, если не мчась. Все кони наследника были под стать владельцу — шумные, необузданные, вечно торопящиеся. Любого из Троицы воинов или леди Сиф страж узнавал так же быстро, как и Тора: Фандрал всегда пытался идти плавно, ступая мягче, но его шаги все равно были исключительно грузными, несмотря на невыдающийся рост и телосложение; Вольштаг шёл тяжело, звеня доспехами, а зачастую что-то жевал, чавкая так, что странно было, что его отсюда не слышали в Асгарде; Огун — тихо, но быстро, едва касаясь ногами поверхности Радужного моста; леди Сиф — далеко от изящного, порождая звон огромным количеством клинков, висящих на поясе, за спиной, в сапогах. Уже давно ни царь, ни царица не навещали его, но спутать легкую парящую походку Фригг, сопровождаемую лёгким шелестом платья, или медленный, чинный шаг Одина, звук которого многократно отдавался эхом от стен обсерватории ещё до того, как Всеотец войдёт, было нельзя. Впрочем, так же было трудно спутать с кем-то иным Локи, младшего принца, изредка сопровождавшего старшего брата с его дружной командой во время их вылазок в Девять миров. Страж моста уже давно уверился, что из этих шести, бог лжи, в пример любому из этих храбрых воинов, был самым благоразумным и иногда, тайно предавая друзей, направлял Хеймдаля к Всеотцу, чтобы спасать их пятые точки из очередной авантюры. Трикстер всегда ступал мягко, едва слышимо, не звеня доспехом и клинками. Иногда даже страж ворот не слышал как бог лжи подкрадывался сзади, желая в очередной раз увериться в отсутствии опасности для Асгарда. В этот раз Хеймдаль был немало удивлён, услышав что шаги младшего принца были гораздо тяжелее, чем обычно. Не стоило даже говорить, что его надломили, будто вырвав кусок из души этого лживого мага. Тор шумно поздоровался, едва зайдя в обсерваторию, на что Хеймдаль, оторвав взгляд от созерцания бесконечных глубин Вселенной, коротко кивнул, обращая взор на Локи, который слегка качнул головой, что с трудом можно было принять за приветствие. Страж вновь взглянул вдаль, смотря на Мидгард, планету, ставшую любимой у столь непостоянного громовержца. — Хеймдаль, я должен сопроводить Локи в Мидгард, к ... — но страж не позволил ему договориться, перебив самым, что не есть, бесцеремонным способом: — К Джейн Форстер. — глубокий голос стража вырвал Локи из его, вероятно, не лучших дум, позволив обратить взор в глубину прекрасной Бездны. Громовержец усердно закивал, перестав так внимательно следить за братом, который, как он уже понял, не собирается делать попыток сбежать. Он стоял и безразлично взирал на Хеймдаля и Тора, ожидая своей участи. Конечно, все лучше, чем сидеть в отвратительно светлой и чистой темнице Асгарда, но отправится на эту ужасную планету — как именуют ее чокнутые мидгардцы — Землю... Хотя, это все-таки гораздо лучшая перспектива, чем жениться на какой-нибудь глупой, жеманной девице, которой с рождения вбивали в голову как угодить знатному господину, чтобы стать его женой. Представить даже страшно. Хеймдаль с интересом смотрел, как постепенно меняется выражение лица пленника — с задумчивости на гнев, от гнева к отвращению. Ему оставалось лишь гадать, что вызывает настолько неконтролируемые эмоции бога обмана. Голос стража прорезал тишину, неловко повисшую между ними тремя: — Тор, ты хотел бы сопроводить Локи к леди Форстер? — скорее, это был не вопрос, а утверждение, но наследник решил все-таки ответить на эту фразу лёгким кивком. — Мм... Не забудь меня приковать наручниками к столбику кровати, а то мало ли, сбегу ещё, найду очередных читаури или попытаюсь надавить на Хель. — Хеймдаль уже начал беспокоится, что маг помер, поскольку не вставил не одного замечания, но его очередной едкий комментарий наглядно показал, что трикстер вполне здоров и готов к переправе. Тор устало посмотрел на стража, и в его взгляде отчётливо читался тот вопрос, который (о, чудо!) ему показалось некорректным задавать в присутствии брата, а именно "На что мне сдалось такое наказание?". Конечно, Хеймдаль не мог ответить прямо, тыкнув наследника, а заодно и его царственного отца, как щенка лицом в правду, так что он только неопределенно пожал плечами, на что Локи, практически интуитивно догадывавшийся, что беспокоит громовержца, едва заметно ухмыльнулся. Страж ворот быстро подошёл к золотому постаменту, на ходу вытаскивая огромный меч из драгоценных ножен. Без излишних предисловий он вставил клинок в щель, предназначенную для него или Гунгнира, и конус, стоявший до этого на вершине круглой обсерватории, сдвинулся, заслоняя собой то самое "окно", через которое Хеймдаль взирал на миры, и начал вращаться, с каждым оборотом ускоряясь, пока из него не вырвался поток света, сияющий всеми оттенками радуги. Свет, осветивший все помещение, как только мост был открыт, ослепил, заставляя обоих принцев зажмуриться, как от очень яркого солнца в погожий день. — Мост отнесет вас как можно ближе к смертной Фостер. Вы её найдёте. — и прежде чем развернуться и отойти ко входу, чтобы не видеть, как бог лжи и обмана под конвоем бога грома покидает Асгард, стражник выразительно глянул на Локи, выражая эти самым взглядом надежду на него, точнее на его разумность. Пресловутый бог коротко кивнул, понимая, что Тор в своих попытках найти Джейн может принести даже больший ущерб, чем он сам при захвате Мидгарда. — Удачи. — это были последние слова, которые младший принц услышал, прежде чем шагнул в сиявшую ослепительно белую вспышку радужного моста. Миллиарды звёзд проносились мимо с огромной скоростью, не позволяя себя рассмотреть отчасти из-за того, что они мелькали быстрее, чем было возможно, и даже богу трудно сфокусироваться на них, отчасти из-за лёгкой белесой пелены, окружавшей трикстера ярким светом. Многие тысячи планет оставались позади, навеки обречённые оставаться около собственных звёзд. Локи, казалось, а может взаправду, не интересовала все красота бескрайней Вселенной, проносящаяся мимо него на бешеной скорости — бог лжи внимательно вглядывался вперёд, туда, куда стремился поток ослепительного света. Наконец, спустя секунд пятнадцать полёта, перед богом раскинулась небольшая, конечно, по сравнению с мирами Иггдрасиля, Солнечная система, в которой и притаился этот чертов Мидгард, Земля, как нравилось именовать смертным собственную убогую планету. Свет стал ярче, а секундой позже под ногами появилась твердая земля. Локи, подскочил, отряхивая изумрудно-черный камзол от травинок, прицепившихся к нему после падения. Бог сделал несколько крупных шагов в сторону, и буквально тут же, на место, где маг стоял пару секунд назад, тяжело упал громовержец, на удивление трикстера, не ругавшего на чем свет стоит за твердость земли в Мидгарде. Асы стояли на ярко-зеленой, сочной траве посреди небольшой опушки леса недалеко от окраины Нью-Йорка. Сквозь мощные еловые лапы едва пробивался закатный свет, окрашивавший ветви, травинки и, отчасти, богов в золотисто-алые цвета. Между елями и соснами кое-где пробивались ясени и тополя. Тор радостно улыбался, оглядывая природу своего любимого Мидгарда. Тошно смотреть. Локи, завершивший чистку костюма, уже несколько минут сверлил мощную спину громовержца убийственным взглядом, коего оказалось недостаточно, чтобы завалить такого .... кабана. Наконец, его высочество наследник Асгарда, Тор Одинсон, счастливый обладатель Мьельнира, единственный и достойнейший сын Всеотца, царя Асгарда и Девяти миров, бог грома и т. п. соизволил обернуться, чтобы увидеть исключительно недовольного трикстера, который, плюнув на попытки убить такую тушку взглядом, приступил к созданию подходящего мидгардского одеяния на себе. Кто-то же должен побеспокоиться, чтобы их не повязали местные стражи за подозрительный вид. Локи, исключительно довольный, что дорогой "папа" не смог отнять всю магию, уже подпирал одну из сосенок в то время, как громовержец отчаянно пытался придумать, как ему самому сменить асгардские одеяния на более аутентичные для Мидгарда. Судя по совершенно растерянному виду — не нашёл. Бог лжи устало закатил глаза, поскольку не нужно было быть пророком, чтобы сказать, о чем думает Тор, увидев на нем изменившуюся одежду. Стоило отметить, что даже в одеяниях смертных Локи не изменял своим пристрастиям. Темно-зеленая шелковая рубашка с рукавами, закатанными до середины предплечья, чёрный жилет, обшитая по краям мехом такого же цвета, чёрные джинсы, в которых, как убедился Локи, гораздо удобнее бегать и ходить вообще, чем в классических. Маг, уже крайне раздраженный такой задержкой, превратил доспех Тора в какую-то примитивную одежду, на которую не требовалось особых силовых затрат, поскольку ещё он практически не продумывал. Хотя, Тору было принципиально все равно, в Асгарде он мог вместо салфетки-то даже собственным плащом воспользоваться, так что ни о каких предпочтениях в одежде или аккуратности речи и не шло. Младший принц развернулся налево, направляясь куда-то в глубь леса, вновь не заботясь о том, последует ли Тор за ним. Он умудрялся пробираться сквозь нечастый, но все-таки лес, полный сухих веток, прошлогодней листвы и опавшей хвои, так тихо, что будь кто-либо даже в пяти метрах от него, не услышал бы, только если бы увидел. Маг мрачным пятном выделялся на фоне ярко-изумрудной зелени. Тор, шедший за Локи, ступал настолько тяжело, что даже если бы ветки не ломались под ним с оглушительным треском, его было бы все равно слышно, даже если вы совершенно глухой человек. Трикстер кривился при каждом таком шаге громовержца, поражаясь, как можно быть таким неуклюжим. Через десять минут ходьбы по лесу, хотя на самом деле они чуть ли не продирались сквозь него, поскольку то, что Локи мог идти в нем как в парке, совершенно никак не отражалось на Торе, который умудрялся цепляться за каждую ветку, угрожая снести все деревья Мьельниром, на что маг скептически хмыкал, думая, как отнесутся мидгардцы, а в частности Мстители к тому, что Тор решил им помочь с заготовкой дров столь эксцентричным способом, они вышли к нечто похожему на дорогу, хотя дать такое определение этой козьей тропе было крайне трудно. По обе стороны от неё стояло около десятка домов, которые, на удивление, в отличие от дороги, были очень даже милыми. Ярко-рыжий кирпич не отличался цветом от заката, пылавшего пожаром на ясном небе. Несколько домов были выстроены из не менее красивого, если не сказать более, золотистого камня, обрамленного другим шоколадного цвета. Локи остановился буквально на минуту, вдыхая воздух. Он пытался определить, в котором из этих домишек, крохотных по сравнению с не то что царским дворцом, а даже его покоями, живёт та смертная, Хель её забери, Джейн Форстер. Наконец, он открыл глаза, направляясь к одному из самых крупных особняков, построенном из золотого кирпича, с темно-коричневой черепицей на крыше, которая, к слову, была уставлена множеством антенн и приборов. Тор обогнал мага, быстро поднимаясь по ступенькам из камня такого же цвета, что и крыша, и уже занёс кулак, чтобы постучать в темную дверь, когда Локи остановил его своим очередным комментарием: — Тор, нежнее, а то так ты смертной дверь вышибешь, а я тебе не псина Хель, чтобы сторожить ещё по ночам. — очередное доказательство, что меланхолия, напавшая на принца после лишения большей части магии, была временной. Тор скрипнул зубами, но разжал кулак, и постучал в дверь буквально костяшкой указательного пальца. Грохот был такой, будто обыкновенный смертный пытается выбить дверь. Зато хозяйка дома появилась на пороге практически моментально. Для Локи, увидевшего эту, с позволения сказать, леди, впервые, было глубочайшим шоком то зрелище, которое перед ним предстало. Обыкновенная девка, каких пол планеты, с темными волосами и глазами, носом кнопкой и далеко не идеальной кожей. Но Тор, по-видимому, был совершенно другого мнения, если не сказать - чётко перпендикулярного: — Джейн! — как будто ему вчера четыре сотни стукнуло. Смертная, можно сказать, удивила Локи, не став сразу бросаться на шею его брату. Она внимательно оглядела громовержца, потом пару раз моргнул, протерла глаза и ещё раз убедилась, что к неё не галлюцинации, а затем влепила ему звонкую пощечину. — Где. Ты. К. Черту. Был? — спокойно, членораздельно, даже маг зауважал. Наплевав на те бормотания, которые пытался выдать из себя громовержец в своё оправдание, смертная все-таки кинулась ему на шею. До трикстера дошла связь между этими двумя — они оба обожали обниматься до потери пульса, оппонента, естественно. Тору уже не удалось перехватить инициативу объятий, так что он стоял и наслаждался. Локи, судя по всему, да спиной громовержца не было видно совсем. Так что он решил это исправить. — Тор, не понимаю, чего ты променял податливых асинь, которые покрасивее будут да поопытней, на эту смертную. Какой же примитивизм... — принц картинно вздохнул, в душе наслаждаясь выражением лица Джейн. А посмотреть было на что. Сказать, что оно выражало глубочайший шок — это не сказать ничего. Форстер, слегка отодвинув громовержца, спустилась на пару ступенек, остановившись на одну выше, чем был бог лжи. На ней был какой-то дурацкий розовый костюмчик, расшитый везде огромными тортиками. Пока принц пытался угадать в пижаме, которая была на Джейн, хоть грамм вкуса и изящества, она не церемонясь влепила и ему пощечину. — За Нью-Йорк. — лаконично, но предельно ясно. Бог потер щеку, с вызовом глядя на смертную, осмелившуюся поднять на него руку. А затем рассмеялся. Джейн была поражена до глубины души. Конечно, Локи смеялся не в пример более изящно и приятно для слуха, чем Тор, чей гогот как раскаты грома заполнял все пространство, но такую реакцию от страшного бога лжи и обмана, как его ей охарактеризовали в Щ.И.Т.е, она явно не ожидала. Когда трикстер наконец успокоился, он спокойно пояснил: — Интересная традиция приветствовать гостей. И да, Тор, — теперь он впился взглядом зелёных глаз в лицо громовержца, — одобряю, хорошенькая. Джейн задохнулась от такой наглости, особенно когда бог лжи, во взгляде которого пропали те задорные искорки веселья, холодно отодвинул ее, едва касаясь пальцами, чтобы не испачкаться о смертную, и прошёл в дом, обогнув застывшего громовержца. Послышались лёгкие шаги по лестнице и крик откуда-то со второго этажа. — Смертная, я голоден! — глаза упомянутой смертной поползли на лоб и сравнялись в размерах с чайными блюдцами. — Я объясню! — громовержец спустился на несколько ступенек, оказавшись на одной с Форстер. Астрофизик посмотрела на Тора с непониманием, но поскольку выбирать не приходится, а в доме засел голодный бог лжи и обмана, она сделала пригласительный жест к двери, наградив блондина говорящим самим за себя взглядом "А теперь поподробнее.". Дверь за громовержцем закрылась, предоставляя его на волю судьбы, а точнее его возлюбленной смертной и озлобленного приемного брата.