Треклятый долг

Белый в синюю полосочку кафель. Голубая резиновая шторка, которая, впрочем, слабо прикрывает душевую кабину. Над скромной раковиной вздернул свой хромированный хобот кран. И тут как тут белый фаянсовый друг всего человечества. Сейчас Ичиго был страшно доволен тем, что именно в его близости он оказался в настоящий момент. Конечно, стряпня Орихиме была до жути оригинальной и милое личико девушки ну никак не способствовало отказу от необычного лакомства, но Ичиго никогда бы не подумал, что у наивной беззащитной Иноуе такой крепкий желудок. - И как такое можно вообще нормально переварить?! – Ругался собственный желудок временного шинигами. А ведь этот день только зажег свою гигантскую лампочку. «Надеюсь, не паяльную» - подумал Ичиго, припоминая вчерашнюю жарень. Нет, все-таки с прохладным белым другом стоило расстаться, ведь еще нужно идти в школу. Благо, у отца было вдоволь таблеток от всевозможных болячек, даже от такой пустячной и надоедливой диареи. Погода была просто чудо. Язвительно-голубое небо что-то немного напоминало. Ичиго толком не мог вспомнить что. Солнце гуляло в просветах белых облаков, окрашивая их края в цвет своих лучей. Облаков было так много, что они уходили вдаль и теряли свои очертания на горизонте, превращаясь в светло-серую дымку. Солнечные лучи прыгали по макушке Куросаки, разбиваясь на мириады невесомых зайчиков, а тень, спадавшая от челки, придавала лицу приятный оттенок. Все пело и приветствовало напоенный полуденной жизнью май. По дороге в школу Ичиго приметил на параллельной улице Урью, который, впрочем, как обычно не подходил обмениваться любезностями. - Тц… Опять играет в эту глупую игру про гордого квинси, - мрачно заметил сам себе уже не шинигами, хотя с другой стороны он был рад тому, что встретил именно его, а не прилипалу Кейго или вечно беспокоящуюся Орихиме. Живот все еще медленно, но уже стихающе ныл. Нет, он, конечно, будет рад видеть друзей, но уже спустя год его не покидает чувство своей беспомощности. А ведь это он должен их защищать, как делал это всегда. Будь проклят подлюка Айзен, чтоб у него связанного нос зачесался. С тех пор Ичиго заметил, как стал более раздражительным. Он то и дело срывался на мелочи или дурацкие шутки. Когда Ичиго видел, как его друзья, точно стремительные утонченные журавли, срываются с места и улетают уничтожать очередного пустого, сердце бывшего шинигами сжималось, ведь он так хотел полететь за ними, возглавить и нанести первый удар. Он чувствовал себя, как птица с обломанными, затоптанными крыльями, которые уже никогда не смогут поднять его в гордый плавный полет. Недошинигами с каждым днем ощущал, как камень собственной безутешности придавливает его душу еще сильнее и сильнее, как каждый раз в горле лопается струна, из-за которой когда-то звонко звучал его молодой голос. Черт… Проще было бы сдохнуть, но Ичиго сам понимал, что должен жить ради отца, сестер и друзей, которые правда за него волнуются. Сейчас он уже не метался по своей комнате из угла в угол, не находя себе места. Ичиго просто хотел забыть. Обвязать вокруг тяжелого камня и закинуть в Лету все воспоминания о былых битвах, друзьях, которых он больше не увидит и не почувствует, и о своей потерянной силе. Школа бурлила возгласами и эмоциями. Пробираясь сквозь водопад учеников в коридоре, Ичиго вполуха слушал о чем-то беззаботно звенящую Иноуе и Кейго с Мизуиро, которые нередко вставляли свои комментарии в речь девушки и весело смеялись. Тацуки что-то явно заподозрила, уловив блеклый взгляд друга, но спрашивать не стала, потому что Ичиго все равно бы не ответил правду. На углу он встретил такой же холодный и угрюмый взгляд Исиды, от которого почему-то закололо в груди. А ведь он все знает. Так час за часом тянулся ненасытный жаркий день. Ичиго славил Бога за то, что хоть погружаясь в задания, он может отвлечься от печальных мыслей, которые, хочешь не хочешь, сами собой вставлялись в пробелы сознания. Бывший шинигами уже замучился думать о своих возможностях вернуть силу и решил жить дальше. Окунуться в трясину отчаяния не давал долг сильного человека. Интересно, а что там с Гриммджо? От этой мысли Ичиго здорово передернуло. Какого черта он еще будет вспоминать о наглом котище, который мало того, что избил его, так еще и после сотворенных бед не дает спокойно жить, заставляя вспоминать его? А ведь Ичиго спас ему жизнь, хоть голос пустого в это время мелодично напевал об убийстве. Пропал без вести в песках Уэко-Мундо? Попался на обед какому-то везучему пустому? Или живет спокойно и припеваючи, залечив раны, и дальше промышляет мордобоем? Ну и пофиг. Хотя от последней мысли на сердце у Ичиго отчего-то стало чуть теплее и легче. Бессильный шинигами объяснил эту теплоту тем, что хотелось бы, чтоб его труды по спасению не прошли даром что ли. Отвлекшись от мыслей о дерзком синеволосом арранкаре, Ичиго вернулся на урок. В это время во дворце Лас-Ночес: - Грр… Как же жрать хочется-то! – раздраженно взвыл котоподобный арранкар. – Вокруг этого долбанного Айзеновского шалаша теперь никакая жратва не водится. Даже мелочи для игр нет. Сероватые, уже выветрившиеся, стены ответили ему ледяным эхом пустоты. После проигрыша новоиспеченного «повелителя мира» из Лас-Ночес разбежались все подданные. То ли, опасаясь, что за ними придут шинигами, то ли, что вернется этот проклятый ирод и снова загонит их в свое ярмо, то ли от того, что здесь стало попросту скучно. Гриммджо и так некуда было идти, поэтому он стал новым правителем безлюдного замка в мире пустых. Раздражало только то, что тут было невыносимо серо и скучно, поесть было нечего и отправляться на охоту приходилось за тридевять земель. К тому же, Гриммджо стали донимать какие-то уж совсем ненужные и странные для его разума мысли. Да и в одиночестве думалось намного проще. Вот раньше было просто: найди, убей, сожри, найди безопасное место для сна, потом снова найди-убей.… И так до бесконечности. В последнее время Гриммджо страдал от необычного раздвоения личности: убей-сожри так и осталось, но теперь с каждым разом все больше и больше заглушалось чем-то вроде страдания общеразвивающей фигней или какими-то уж слишком человеческими мыслями. Как-то раз это довело арранкара до такого состояния, что он оставил в живых (!) какую-то из слишком слабых для него жертв. А еще раз во время помутнения звериной сущности, как обозвал это Гриммджо, он выкрасил стену в рыжий цвет и долго любовался на нее. Естественно, после того, как помутнение прошло, стена была обращена в пыль. «Вот гадство, что за нахер творится со мной после того случая с этим рыжим козлом? Нафига этот идиот вообще спас меня? Лучше бы пришиб, чтоб не мучился. Это же мир зверья и здесь звериные законы: убей или будь убитым! Я же пустой, я должен быть тварью, чтоб здесь выжить, а убить себя я не дам никому, скорее пасть порву…» - размышлял Гриммджо во время очередного наплыва человеческих мыслей. – «Я должен убивать, питаться, фу… какое нафиг питаться – жрать! Еще убивать и еще жрать! Веду себя как последний придурок, строя из себя черт знает что! Будь хищником, я должен быть им, а не впадать в сентиментальные сопли!» От последних слов его хорошо тряхнуло. «Черт, так еще и свалиться можно» - Джагерджак плюнул вниз, сидя на подоконнике одного из немногочисленных окон Лас-Ночес. Его когда-то белоснежный костюм эспады выцвел и протерся. Хлипкая курточка развевалась по ветру, подставляя свету небольшие дыры и разрезы. В бесконечную даль уплывала осточертевшая черно-белая пустыня под одиноким неправильным месяцем. Дюны из бесцветного песка в его лучах казались психоделическим воображением безумца. Вдали они сливались в бесформенную кашу с горизонтом. Было пронзительно холодно, хотя Гриммджо на это было глубоко и далеко насрать. По замку танцевали сквозняки, беспощадно хлопая дверями, будто в здании поселились привидения. Арранкар прекрасно знал, что кроме него и еще нескольких мелких пустых-животных в убежище никого не было, а Джагерджак очень бы обрадовался хоть какому-то привидению, даже сразу убивать бы не стал, повеселился бы, играя в кошки-мышки. Кстати о сентиментальных соплях, это состояние Гриммджо окрестил как мысли о том, что он частенько стал задумываться о жизни бывшего соперника. Конкретнее, Джагерджак просто ненавидел себя за то, что тогда оказался слабее его, а этот придурошный меценат мало того, что не добил его, так еще и спас от Нойторы. В такие моменты его с головой захлестывала злоба, и он просто разносил все вокруг, представляя избиение Куросаки. Иногда эти мысли странным образом перекручивались, и выходило что-то уже совсем «не то» и «даже похлеще», о чем Гриммджо старался не вспоминать, думая, что тогда разнесет весь Лас-Ночес к чертям собачьим. Особенно, когда это ему снилось, то кошак просто не находил себе места по пробуждении. Джагерджак думал, что как только его долгожданная месть совершится, то и мысли о поганом шинигами, и вовсе «не те» мысли пропадут. Да и вообще, он о нем забудет и вернется к своему любимому способу существования. Так ему казалось, впрочем. «Дебил Куросаки со своим спасением вообще обнаглел» - размышлял Гриммджо, возвращаясь с охоты. Он сейчас был сыт и снова впал в человеческий ступор, раздумывая о Ичиго. «Ах, как же мне хочется вбить ему те муки, которые он принес, навредив моей животной жизни, переломав все косточки, которые есть в его теле. Деспота Айзена нет, и я теперь предоставлен сам себе, чем не рай, но этот ублюдок портит все настроение. Разгуливает, наверное, сейчас в мире живых под руку со своей подружкой и подшучивая с такими же придурками друзьями. Измолочу в мясо!» - Тут Джагерджак остановился, будто его осенило. «Так, силы я уже восстановил, остановить меня некому, а разобраться с Куросаки по-черному, ой как кулаки чешутся, так почему же мне не сделать этого прямо сейчас?» - Подумав об этом, Гриммджо мгновенно перешел в сонидо и понесся в Лас-Ночес.