Треклятый долг

Ичиго вернулся из школы еще два часа назад, но опостылевшая комната уже выпихивала его на улицу. Хоть он и давно привык к незатейливой, чем-то даже оригинальной обстановке, но теперь находиться тут в одиночестве было выше его сил. Шкаф больше не прятал сюрпризов типа Рукии и ее художеств, как сказано от слова худо, хотя в запущенном случае Рукии - от слова чаппи. Не было внезапно выпрыгивающего из неизвестного пространства Кона, который, кстати, не от шоколадной жизни переехал к Юзу. Сестричка каждый вечер изводила его новыми костюмчиками, но даже это Кону нравилось теперь больше, чем разводить свои монологи с Ичиго. Хотя потерявший силу шинигами думал, что, скорее всего, это связано с тем, что Карин и Юзу несказанно похорошели за этот год и не были настолько категоричны, как «сестренка». Ну, это пока. Ичиго улыбнулся, когда подумал о том, что Карин сделает с Коном, когда раскроет его отнюдь не бескорыстные мотивы. Наверняка ведь не отделается очередным отрыванием головы либо еще какой-то приглянувшейся части тела. Ну да ладно… Еще идя из школы, Ичиго подумал, что после закругления неисчисляемых домашних заданий, он сбежит из собственной уютной тюрьмы и отправится подышать вечерним воздухом. Так он, впрочем, и сделал, уклонившись от папаши, источающего настырный позитив, и вырвавшись из дома. Уставший город уходил отдыхать. По дороге то и дело попадались иступленные офисные работяги в неприметных костюмах, жизнерадостные мамочки, возящиеся со своей мелкотней, и собирающиеся идти в клуб подростки. В отличие от ясного открытого утра, вечер подкатил на небо тучи цвета мокрого асфальта, в пространствах между которыми лазурилось неприхотливое голубое небо. Садящееся солнце ляпало на стены домов, облака и деревья желтые кляксы, выводя непревзойденный контраст солнечно-желтого, насыщенно-голубого и тяжелого темно-серого цвета. Ичиго мимовольно любовался этим, рассуждая, что без свинцовых туч, пейзаж был бы не столь прекрасен. Может быть, без тех туч, что сейчас бродили в его душе, и его жизнь была бы менее полноводной? Как бы то ни было, за облаками всегда есть чистое небо, ласкающее своей глубокой синевой, хоть его и не видно. Заслоны сдует ветер, и высь снова засияет первозданной невинностью. Для Ичиго небом была его честь, его долг защищать всех и каждого, от каких-то ни было неприятностей. Он и сейчас прекрасно помнил свою первую встречу с Рукией, открывшей ему этот искристый мир, Иноуе и Чада, когда они только открыли свои способности, хладнокровного гордеца квинси, придурковатого, но крайне мудрого торговца-панамочника Урахару, молниеносную амазонку Йороичи, решительного Ренджи, немногословного аристократа Бьякую, безумного борца Кенпачи с его неповторимо харизматичными офицерами, а еще бесчисленное множество готейских шинигами. В его тело и разум навечно врезались все чувства, которые он испытал во время боя. Сейчас же они заставляли его сердце неумолимо кровоточить и надрываться. Горло распирал шершавый терпкий ком. Бывший шинигами с размаху плюхнулся на первую попавшуюся лавочку. Он сам не уследил за тем, как забрел в парк. Подсознание на автомате вынесло его в самую безлюдную и дикую часть заросшего парка. Хрустящая гравием дорожка пряталась между неухоженными кустами и выводила к гладкой подпирающей склон стене, после чего распылялась в темно-лиловых сумерках. -Ради чего я живу? – Ичиго неожиданно задал вопрос пустоте. «Чтобы защищать» - первым делом мелькнуло в его голове. Потом проскочила мысль о том, что он победил злополучного Айзена, чем спас ничего не подозревающую Каракуру и ощетинившееся Общество Душ. Все же он был не так бесполезен. Не то, что сейчас. Возможно, где-то на задворках сознания пискнуло что-то мелочное о том, что он должен радоваться и счастливо жить дальше. Увы, неуловимого звука он так и не услышал. Зато в его мозге тяжелым мощным набатом стучало убеждение, что он жил, живет и будет жить только ради того, чтобы первым подставиться под удар, если таковой обрушиться на его семью или друзей. Что ж, он все-таки человек, а человек, хоть и не ровня шинигами, но способен на колоссальные вещи, при желании, естественно. А желание действительно было и было настолько реальным, что душило его изнутри, забивая собственную тягу к счастью и удовольствию. Нет, он больше не будет вспоминать те дни, когда счастьем и гордостью для него была его сила, а честью – долг и чувства шинигами. Он больше не будет знать ощущений от рукояти Зангецу в его руках, не услышит сипловатый голос занпакто, вещающий истины в его душе, не увидит отблеск со свистом летящего навстречу вражеского лезвия, которое вселяло уверенность и укрепляло дух. Ичиго сам решил, что должен забыть имена, лица и голоса, близких ему шинигами, ведь сейчас они только причиняют боль. В пустой душе будет теплиться только негаснущая лампадка долга жить в качестве непробиваемой стены для всех напастей и плевать на то, что взгляд его безжизненен, как снежная пустошь, дрожащая в ледяных порывах завывающего голосом отчаяния ветра. Юзу… Карин… Папа… Иноуе… Тацуки… Чад… Исида… Кейго… Мизуиро… Теперь в его мыслях будут метаться только их имена, а на губах только для них играть фальшивая, но теплая улыбка. А еще он будет учиться, в школе, университете, у жизни, наконец. А дальше придет долгожданная смерть, и кто знает, может еще воспрянут перед ним образы молодых гонений… Гриммджо решил не соваться в мир живых, как попало. Того и гляди еще набежит целый Готей 13, чего ему хотелось меньше всего. Нет, он с легкостью сейчас отмудохал бы хоть целый отряд, но была цель получше, расправа с которой сулила сногсшибательно огромное количество удовольствия. Все же, арранкар решил, что для такого отдельного случая стоит и план придумать. Ведь не хотелось напороться на патрульных или, того хуже, прибабахнутого, но сильного шинигами, который, по слухам, мог сравниться с владыкой в отставке. Будучи зверем, он неизменно ломанулся бы в мир живых сию же минуту и убил бы там без разбору всех, кто попался. Но для такой операции стоило сохранить адекватный разум и выместить звериную сущность только на одном объекте. Гриммджо даже переоделся в чистый непотрепанный наряд, дабы выглядеть так же смертоносно. Пока он переодевался, то ненароком заглянул в зеркало. Подтянутое сильное тело, горячие бугры плотных мышц, которые работали, слажено, будто идеальный механизм. Кожа была не слишком бледной, но и не такой загорелой, как у Куросаки. Черт.… Снова он. В голове Гриммджо внезапно всплыл не так давно увиденный сон. …темно, тепло, даже жарко. Уши заглушает объемный подавляющий мысли звон. Сердце сжалось и будто вибрирует, а в желудке растеклось тепло. Чье-то палящее дыхание сушит шею, а руки крепко сжимают спину, спину Ичиго. И совсем не хочется отпускать ее, пусть даже на мгновение. Они оба дрожат. Ичиго выгибается в его руках, прижимаясь к плечу. Поначалу приглушенные шепелявые стоны, переросли в открытые жалобные вскрики, выталкивающие воздух из легких… Воспоминания разорвал треск попавшейся под руку дверцы шкафа. Гриммджо заметил, что вывести его из этого состояния может только удар. Черт, а ведь он уже начал возбуждаться. Нет, это дело нужно было срочно закончить и чем срочнее, тем лучше. Арранкар не стал утруждать себя тем, чтобы нормально выйти из Лас-Ночес и просто сиганул прямо из окна. Открывая гарганту, Гриммджо снова вспомнил не так давно сочиненный план и шагнул в черную пасть. Что он должен сейчас сделать? Конечно – убить. Другого выбора не было, но, не смотря на это, арранкар будто соглашался на это насильно, как если бы его наняли на ненавистную работу. Где-то в бесконечных километрах сознания томилась мысль о том, что Гриммджо не хочет убивать того, кто понял его лучше, чем кто-либо другой. Что было эспадой? Хм.… На первый беглый и наивный взгляд совсем не знающего их человека, они были командой, отстаивающей личные интересы. Но личные интересы были только у Айзена. Причем настолько личные, что он предавал и убивал всех на своей дороге. А эспада? Эспада была набором разнокалиберного оружия. Вот они, у каждого свои способности, выбирай, кого хочешь, и пользуйся, как пожелаешь. Все они были зверьем. Зверьем с личными качествами и характерами, но без мечты и цели в жизни. Хотя нет, цель, какая бы ни примитивная, была. Найти-убить-сожрать, стать сильнее, чтобы снова убивать. Тут каждый был сам за себя, и степень повиновения указывала только чисельная иерархия. Каждому было пофиг на смерть другого, скорее даже мелькала радость вперемешку с разочарованием о том, что это не ты его убил и сожрал. - Ха! – Гриммджо нисколечко не жалел о том, что он оказался там. Было бы из-за чего расстраиваться. Потеря времени? У пустых нет времени. Растрачивание силы? Сила им и дана для того, чтобы убивать и больше ни для чего другого. Пустые на то и пустые, что у них нет сердца и они бездонны, а эту прорву наполняют только мрак, ненависть и жажда смерти. «Да, именно такой я!» - повторял себе Джагерджак в такт рыку, рвавшемуся из груди – «И я буду таким. И никто мне не помешает убивать и заливать свою душу смертью. Я – пустой, вот мое оправдание, хотя мне и насрать на него!» Где-то в груди арранкара продолжала дрожать ниточка, которая несла в себе нечто, что можно было назвать сердцем, но она была слишком тонка для него. Ниточку продолжали терзать и рвать, она пряталась и обвисала, но потом снова натягивалась и обвивала то, что осталось от чувств Гриммджо, вызывая у него мучительное непонимание. Джагерджак заставлял себя хотеть оборвать ее, но не мог вырвать ее полностью, и ниточка снова возвращалась, даря такие ненавистные теплые чувства.