Сюита сумеречной чайки

      — Никита, вставай, — парня обдало запахом геля для бритья, а потом он почувствовал, как холодные, мокрые губы целуют его в щёку. — Ну, вставай, соня, сколько можно спать! — повторил голос уже громче, а потом на кровать запрыгнул огромный шерстяной монстр, тоже явно желающий поучаствовать в пробуждении студента языком.       Где-то приглушённо шумела вода и, как всегда, тихо играл неизменный джаз.       Котов просыпаться не хотел от слова «совсем». Рефлекторно зарывался в подушки и натягивал на себя одеяло, отбиваясь то от Лорда, то от Мироненко, глухо бурча из-под подушки:       — Воскресенье, садисты.       Лорд был гораздо настойчивее хозяина, сбрасывая мордой подушку и снова беспрепятственно облизывая парня.       — Да блин, — с чувством простонал Никита, понимая, что встать всё-таки придётся. Отпихнув пушистую морду собаки, он потянулся на кровати, щурясь от яркого солнечного света, заполнившего комнату и посмотрел на Владимира Степановича, — Ну чего тебе не спится в выходные-то?       Мироненко улыбался во всю ширь, лёжа на кровати, опершись на локоть, в одних только светло-голубых спортивных штанах.       — Я вот интересуюсь, чем это ты занимался всю ночь, что не можешь проснуться даже к одиннадцати? — его голос бодро звенел, и по всему было видно, что сам мужчина прекрасно выспался и был полон сил. — Ты вот тут спишь, а в холодильнике еда закончилась. Так что готового завтрака, как ты привык, сегодня не будет. Придётся сначала съездить за продуктами, а потом что-то придумаем, — он снова улыбнулся, потянувшись к Никите и звонко поцеловав его в губы. — Доброе утро, Никита. Лорд, пошли, хватит приставать к моему любовнику! — хлопнул себя по бедру философ, и собака охотно побежала к своему хозяину, оставив ленивого и малоподвижного парня в покое.       — Чем-чем, — пробурчал Котов, — Ублажаю одного старикашку, который будит спозаранку. Нет справедливости на этом свете, — он всё-таки сел на кровати, привычно приглаживая пятернёй взлохмаченные волосы и спуская ноги на пол.       Упоминание о том, что завтрака не будет, его не слишком-то и порадовало. Ехать куда-то совершенно не хотелось, да и вообще преподаватель мог съездить в магазин и сам, а Никита бы уже выспался за это время.       — Когда ты успеваешь выспаться?— спросил парень, заходя на кухню минут через десять уже после душа, волосы были приведены в относительный порядок, а сам парень одет в привычные джинсы и футболку. — Это у меня молодой организм, — напомнил Никита, садясь на табуретку с ногами. — Но даже я не успеваю так быстро восстанавливать силы.       Перед ним тут же возникла чашка дымящегося чая с ложкой в ней и неизменные крекеры с сыром, которые Никита любил больше всего.       — Я что, не говорил тебе? — прошептал зловеще ему на ухо преподаватель. — Я — энергетический вампир и высасываю из таких вот молоденьких мальчиков энергию во время секса, — он игриво пощекотал Никиту за бока и впился шумным укусом в шею, тоже щекоча.       Лениво отмахнувшись, Никита взял чашку в руки и отпил чай, чуть морщась от того, что тот был очень горячий. С утра на заигрывания его не хватало. Всегда, везде, но не с утра, когда он толком-то ещё и не проснулся, несмотря на душ.       — Наверное, много у тебя этих мальчиков, — усмехнулся парень, бросая пару крекеров в рот, — Вон, какой бодрый ходишь.       — Конечно, много, — отозвался мужчина, садясь за стол где-то сбоку от Никиты, и отпивая из своей чашки, в которой весело потрескивали несколько кубиков льда. — Целый один, но зато какой!.. — он хохотнул, вспоминая, что вытворял сегодня Никита и качнул головой. — Давай быстрее, нам ехать на другой конец города.       За окном немилосердно светило обманчивое солнце, уничтожая последние слежавшиеся сугробы мартовского снега. Птицы весело возвещали о том, что весна уже совсем близко, а коты ходили нахохлившись, присматриваясь друг к другу для ночных схваток.       Никита вздохнул. То, что покупки им приходится делать, да и вообще бывать вдвоём там, где встречи со знакомыми сведены к минимуму несколько напрягало его. Но уж лучше так, чем совсем никак.       — Сейчас-сейчас, — пробурчал парень, запивая очередную горсть крекеров чаем и поднимаясь со стула. Собирался он всегда быстро, поэтому через несколько минут уже был готов, чего нельзя было сказать о Владимире Степановиче, который ещё даже не думал переодеть свои домашние штаны на что-то другое.       — Ты так поедешь?— спросил Котов, облокачиваясь на косяк кухонной двери, — Боюсь, что ещё слишком холодно. Или ты закаляться решил?       — А что, я тебе таким уже не нравлюсь? — мужчина встал, разведя руки в стороны, и поиграл мускулами груди, потом сам же расхохотался и подошёл к Никите, обнимая его за талию, прижимая к косяку и мирно целуя с удовлетворённым мычанием. — Мммм, ты такой вкусный с утра, даже не представляешь, — шепнул ему в губы, а потом добавил уже громче. — Сейчас, я мигом.       Он ещё раз быстро отхлебнул из своей чашки и скрылся в комнате. Через несколько минут он вышел в коридор в тёмно-синих джинсах и тонком светло-сером свитере, хлопая себя по задним карманам, а потом начал рыться в портфеле.       — Ты не видел, куда я вчера кошелёк сунул, Никит?       — На тумбочке, в спальне, — рефлекторно ответил Котов и тут же захлопнул рот, соображая, что же так его поразило. И пока преподаватель ходил за кошельком, а сам парень обувался и застёгивал куртку, осознание того факта, что все эти фразы стали настолько повседневными было настолько удивительным и непривычным, что Никита задумчиво почесал щёку и посмотрел на Мироненко, вышедшего уже в коридор.       Внезапно Никита даже улыбнулся своим мыслям. Кто бы мог подумать, что для ветреного Котова что-то может быть привычным, кроме постоянных развлечений и подколов?       — Пойдём?— спросил Никита, открывая дверь и выходя первым на лестничную клетку.       Мироненко удивления не заметил, одевая быстро кожанку и кивая парню.       — Нет, Лорд, ты остаёшься дома, — пригрозил он пальцем мигом подскочившему к двери спаниелю, и тот сел, грустно поскуливая и виляя хвостом. — Приеду и пойдём прогуляемся, обещаю.       Мужчина быстро выскочил из квартиры, закрывая её за собой и уже зная, что Никита стоит внизу с неизменной сигаретой, а потому достал телефон и быстро написал: «Выкинь немедленно, терпеть не могу, когда от тебя с утра разит табаком». Он услышал, как пришла смска парню на улице, и быстро спустился, успев заметить облачко сигаретного дыма и только что отброшенную практически целую сигарету.       Владимир Степанович улыбнулся, поджимая губы, и направился к гаражу.       Котов с сожалением проводил всё ещё дымящуюся сигарету взглядом, вздохнул, сетуя на слишком чувствительных к запаху, и пошёл вслед за мужчиной, который уже выгонял машину из гаража.       — Сам же куришь иногда, — сказал он, садясь на пассажирское сиденье. - Это уже лицемерие запрещать мне то, что ты делаешь сам, — парень сполз по сиденью вниз, упираясь ногами в пол и кинул взгляд на Мироненко, полный скорби и трагизма.       — Но не с утра же! Вечером, после секса, или в какой-то особенно нервный момент — это совсем другое дело. — Он завёл машину, разворачиваясь и выезжая на дорогу. — Курить с утра это то же самое, что вываляться в грязи после бани, — продолжал занудствовать Владимир Степанович, — организм только очистился за ночь, ты только умылся, почистил зубы — и тут же надо всё изгадить, отвратительно! Включи музыку, — без какого-либо перехода добавил мужчина.       Никита только морщился и кивал головой на манер «да-да, конечно», выразительно закатывая глаза. За курение его не гоняли даже родители, поэтому прислушиваться к привычному трёпу Мироненко он не собирался. Пошарив в бардачке, он достал пару дисков, причём своих же. Недолго раздумывая, парень вынул один и вставил в магнитолу, нажимая на нужные кнопки. Вскоре по салону разнеслись привычные нотки Placebo, и Котов прикрыл глаза, наслаждаясь звучанием и даже тихо подпевая.       — А что покупать-то надо?— спросил он, поворачивая голову и всё-таки приоткрывая глаза.       Мироненко глянул на то, как Никита подвывал, и только умилился.       — Не знаю, подумаем... Что ты хочешь есть? У меня уже все фантазии кончились... — преподаватель аккуратно вёл машину по шоссе, впрочем, немного быстрее, чем надо. — Я не рассказывал тебе, как в твоём возрасте участвовал в уличных гонках? — Внезапно переменил тему преподаватель, глянув на Никиту, но потом тут же переводя взгляд на дорогу.       — Картошку жареную, — выдал сразу же Котов, — С курицей.       Ну что поделать, он не слишком любил деликатесы, которые очень любила готовить его мать, зато любил обыкновенную поджаренную до хрустящей корочки картошку и курицу, приготовленную в духовке.       — Да ладно?!— воскликнул парень на признание преподавателя, — Ни за что бы не сказал, ты же такой аккуратист. Да ты же, когда в мусорное ведро кидаешь лист бумаги, всё равно сворачиваешь его! И ты в гонках?— он даже захихикал, — Не говори мне, что на этой машине ты гонялся? А где же турбины?       Мироненко сам улыбался, но не без определённой гордости.       — Конечно же, не на этой. На мерседесе, который мне пригнал из Польши друг, а туда — из Германии. Ну, знаешь, горячие перестроечные времена, тогда многое можно было сделать... И да, мы устраивали гонки на окраине, с выпивкой и девочками, как водится... Я даже несколько раз побеждал... Пользовался популярностью... — он хмыкнул и помедлил, думая, продолжать ли дальше, и мельком глянул на парня. — Картошку так картошку... А ты вообще умеешь готовить, Котов? Или ты совсем к жизни не приспособлен?       — А девочки-то тебе зачем были?— снова хихикнул Никита, тыча преподавателя в бок пальцем, — Или ты тогда ещё не осознал своей истинной сущности?— вопрос почему вдруг Мироненко стал геем, при каких обстоятельствах: сразу ли понял или пришёл к этому со временем, оставался открытым. Котов не спрашивал об этом напрямую, но вокруг да около с шутками и прибаутками ходить любил. — А зачем мне уметь готовить? У меня есть люди, которые меня кормят, я лучше буду заниматься другими обязанностями, более приятными, — парень скользнул рукой по колену философа вверх, чуть сжал его пах, но всего на секунду. Тут же вернул свои руки к себе и с невинным видом уставился в окно.       Мироненко, уже привыкший к провокациям парня, никак не среагировал, хотя покрылся водопадом мурашек на секунду.       — Мне-то девочки и не были нужны, но я же не сам с собой соревновался... Был там один товарищ... Из-за которого я, собственно, и пришёл туда, и начал гонять. — Мироненко глубоко вздохнул и глянул на любовника. — А сущность свою я осознавал лет с... двенадцати, наверное... У меня в школе был лучший друг — Максим Ковальский, ну, он думал, что мы дружим. — Преподаватель хохотнул и покачал головой. — Я тоже какое-то время, пока не понял, что мои чувства намного больше, чем просто дружеские...       Философ снова улыбнулся, так и не дорассказав историю, и снова сменил тему:       — А если в один прекрасный момент этих людей не окажется? Или им понадобится твоя помощь, м? Нельзя же всю жизнь на этом выезжать...       — Господи, надеюсь, ты не изнасиловал друга, когда тебе всего двенадцать было, — бормотнул Котов. Расспрашивать дальше не имело смысла, так как он прекрасно видел, что Владимир Степанович съезжает с темы, даже не пытаясь это скрыть. На его замечания парень только зевнул, но убрать лукавый огонёк в глазах не смог, — Я готовлю потрясающую яичницу, а уж про свои шедевральные бутерброды я вообще молчу. Никто не жаловался, из тех, кто выжил.       Никита послал преподавателю озорную улыбку и снова уставился в окно, подпевая очередной знакомой песне. Преподаватель рассмеялся, запрокинув голову:       — А ты, я смотрю, опасный парень! Как хорошо, что я не пускал тебя на кухню... — всё ещё посмеиваясь, преподаватель вырулил на стоянку супермаркета и припарковал машину. — Так, Никита, только я тебя прошу, давай просто _нормально_ сделаем покупки, хорошо? Без твоих обычных выходок. Я голодный и, правда, хочу есть, так что, пожалуйста, я прошу тебя... — Он посмотрел парню прямо в глаза, наклоняясь и целуя, придерживая ладонью лицо. Подобный поцелуй в машине уже был традиционным: за два квартала до университета с утра, зная, что за весь день им не придётся увидеться, возле подъезда Никитиного дома, когда тот изредка там бывал, на стоянке супермаркета, зная, что ближайшее время не смогут друг к другу прикасаться... Порой это было довольно сложно — быть рядом и не касаться друг друга. Они настолько привыкли, что иногда, на лекциях или в коридоре, рука сама собой тянулась к плечу Котова, и стоило определённых усилий поймать её и дальше вести лекцию, как ни в чём ни бывало.       — Да без проблем, — пожал плечами Никита, отстраняясь от Мироненко, — Секс в супермаркете не предел моих мечтаний, — он первым вышел из машины и коротко осмотрелся.       Это тоже было привычкой. Даже когда они были далеко от тех мест, где можно было встретить знакомых, никто никогда не терял бдительность. И это очень сильно утомляло. Постоянно прятаться по разным углам в университете, врать родителям, что ночуешь то у одного, то второго, то третьего друга, а на многозначительные взгляды тех самых друзей с любопытством рассматривающих его засосы на шее только отшучиваться и говорить, что личная жизнь на то она и личная. Конечно, все удивлялись — это же Котов, самый болтливый студент в потоке. И вот он так бережно хранит свою пассию под замком, что даже любопытным Костиной с Береговой не удалось ничего выяснить, а уж они знают толк в расспросах.       В супермаркете было немного людей, чему обрадовался Никита, сразу же бросившийся в ряды с каким-то барахлом. Уж очень он любил рассматривать какие-то побрякушки, не покупать — просто рассматривать.       — Иди сюда, — позвал парень Владимира Степановича, — Крутая штука, правда?— он показал на странный предмет витиеватой формы, — Узнать бы что это... — задумчиво проговорил Никита, ища ценник.       Мироненко заглянул через плечо, приподняв бровь и придерживая одной рукой тележку.       — Мне кажется, это что-то из Вуду... ты решил меня приворожить? И вообще, пошли, мы за едой приехали, — он потянул его за рукав в продуктовый отдел, но тщетно, Никита плотно завис на своих любимых побрякушках. И Владимиру Степановичу не оставалось ничего другого, как перейти в соседний отдел с любимыми рубашками. Никита не раз подтрунивал над ним, что у него их сотни. На самом деле, их было пятьдесят шесть, но преподаватель настолько сильно любил официально-деловой стиль, что покупал реально всё, что видел.       Вот и теперь он рассматривал очередную приталенную рубашку со множеством пуговиц на манжете, серую в белую полоску, и уже мысленно представлял, как хорошо она будет смотреться с чёрными, слегка отливающими брюками как раз сейчас, когда потеплело и можно не носить пиджак.       — О нет, — внезапно появившийся Котов вырвал одежду из рук и положил её куда-то на полку, не заботясь тем, что нужно повесить на место, — Только не рубашки. Или они у тебя одноразовые?       Никита потащил преподавателя всё-таки в продуктовые отделы, периодически швыряя в тележку то, что видел. Это мог быть, как и зелёный горошек, так и бутылка с колой.       Обычно шедший с тележкой Мироненко половину выбранных парнем продуктов ставил на место, но Никита не обижался — он вообще забывал когда и что собирался покупать.       — Смотри, — Они достигли овощного отдела и в руках у Никиты оказался продолговатый огурец, — Напоминает что-нибудь?— парень озорно улыбнулся и, мельком оглядевшись, сделал вид, что лизнул овощ и потом провёл в сантиметре от него вдоль по всей длине языком, повторяя свои же действия при минете.       Мироненко залился краской и выхватил у парня огурец, отправляя, тем не менее, его в тележку.       — Да, напоминает! Очень вкусный овощной салат!.. Возьми ещё помидоры и перец болгарский, хочется чего-то свежего... — он указал на овощи и подъехал ближе. Никита всегда проделывал какие-то невероятные вещи, и временами философу хотелось просто его отлупить за плохое поведение, как вредного ребёнка! Но потом Никита как-то оборачивался в полуулыбке, чёлка как-то особенно падала ему на глаза — и преподаватель готов был простить ему всё, даже третью мировую, если бы тот её развязал. Этой весной мужчина был бесконечно влюблён и бесконечно счастлив.       Он схватил вдруг Котова в залом за шею, упираясь кистью себе в грудь, и быстро прошептал в макушку:       — Маленький вредный мерзавец, так бы и съел, — он также быстро его отпустил, думая, что со стороны всё это должно бы выглядеть как дружеские шутки.       — Сначала салат, потом всё остальное, - весело засмеялся парень, отыскивая помидоры и наскоро бросая их в пакет, чтобы взвесить. — И вообще, это ты говорил вести себя прилично, а сам... — договорить Никита не успел, так как, разворачиваясь к тележке, налетел на кого-то. Он вскользь глянул на низкорослого паренька, явно младше его, может, даже школьника. — Извините, — бросил Котов, всё-таки проходя к тележке и кладя туда помидоры, — А сам творишь чёрт знает что, — закончил он фразу, не замечая удивлённого взгляда «потерпевшего» от его резких движений.       — А я что? Я ничего!.. Что я такого сделал? Ну, подумаешь, два друга делают покупки, что тут такого? — Он приблизился и прошептал на ухо. — Я же не перегнул тебя через эти вот электронные весы и не стал ненавязчиво трахать, как хотелось бы... Я даже не поцеловал тебя, сжимая, прикусывая твои прекрасно-развратные губы, как неистово хочется... — И отстранился, — я просто по-дружески тебя приобнял, что тут такого?.. — Преподаватель невозмутимо пожал плечами, улыбаясь, и проехал дальше, подъезжая к картошке и совершенно не обратив никакого внимания на паренька, которого чуть с ног не сбил любовник. Сейчас центр его Вселенной набирал в пакет картошку, озорно улыбаясь и изредка встряхивая светлой шевелюрой, и всё остальное — не имело абсолютно никакого значения.       Никита скакал по супермаркету, как сумасшедший, оглушая покупателей каким-нибудь восклицанием. Даже с обыкновенными фруктами и овощами он выделывал абсолютно возмутительные вещи, то и дело подмигивая философу, и как бы невзначай прикасаясь к нему. Всё это было больше похоже на ребячество десятилетнего ребёнка, а не поведение парня, который стоял на пороге двадцатилетия.       — Как считаешь, — он подошёл почти вплотную к Мироненко, держа в руках пару яблок, — Можно ли фрукты использовать в сексе?— провокационно парень медленно облизал губы и снова растянул их в похотливой улыбке. — Представляешь, разрезать на маленькие кусочки, выложить по обнажённому телу, а сверху украсить взбитыми сливками. Хочешь попробовать?       — Котов, мать твою, перестань! — прошипел философ, оглядываясь по сторонам, чтобы их никто не услышал. Мироненко как раз выбирал зубную пасту между высокими стеллажами, когда к нему подлетел парень со своими развратными идеями.       Воспользовавшись укромностью места, Владимир Степанович обнял руками лицо Котова и быстро, глубоко и страстно поцеловал, вжимаясь в него бёдрами, давая почувствовать, что он наделал, всего несколько секунд — но всё же. И тут же отпустил — как ничего и не было.       — И сливки возьми, — кинул невзначай, возвращаясь к выбору пасты.       — И взбитые сливки, — ответил парень, — Я не могу себе отказать в таком удовольствии, — он ещё раз хищно облизнулся, а потом удалился в другие ряды за выбранными продуктами, сказав напоследок, — Встретимся у касс.       Взяв всё, что требовалось, Никита захватил ещё пару йогуртов и с полными руками пошёл к кассам, иногда рассматривая полки, но не имел возможности взять что-то ещё и жалея, что тележку взял с собой не он.       У касс он встал в очередь, дожидаясь преподавателя и снова смотря на прикассовую зону, цепляясь взглядом за разные жвачки и конфеты.       Мироненко нашёл взглядом Никиту именно по тому, сколько всего было у парня в руках. Обычно были заняты и зубы, но сегодня, кажется, обошлось. Преподаватель подъехал, слегка толкнув парня тележкой в бок, чтобы тот сгрузил всё в неё, и думая, как же они унесут это всё вдвоём.       — Такое ощущение, что мы собираемся с миротворческой операцией к голодным детям Камбоджи, — проговорил философ и добавил строго, заметив, как Никита шарит глазами по конфетам и жвачкам. — Даже не думай. Я устал уже выволакивать фантики из-под кровати.       Котов фыркнул и, пользуясь тем, что руки были уже свободны, сгрёб в них пару упаковок с леденцами, но в тележку не положил, зная, что Владимир Степанович вытащит их оттуда, как только потерявший бдительность парень отвернётся.       Ну не мог отказать себе Никита в удовольствии грызть и жевать всякую ерунду в перерывах между едой, это было почти как курением, бросить было невозможно. И кстати о курении…       — Кент четвёртый, — попросил парень кассиршу, шаря по карманам в поисках денег. Философ покупал всё, что Никите заблагорассудится, кроме сигарет. В принципе, молодой человек в первые разы походов в магазин пытался отстоять право на оплату половины покупок, даже скандал закатывал прямо у кассы, но со временем смирился и мстительно грыз леденцы.       Мироненко смерил его взглядом, полным презрения, сжал плотно губы в полоску, но ничего не сказал, продолжая складывать в пакеты еду и отмечая, что студент-таки успел всунуть пару совершенно ненужных вещей — например, смешная банная шапка в виде будёновки или же детская чашка с Дональдом Даком.       — Серьёзно, Никита? — сказал преподаватель, беря чашку в руку и смотря на парня. — Тебе жизненно необходима детская кружка? — кассирша пробивала товары с мерным пиканием, торопясь поскорее выполнить свою работу.       — Да. Я с детства, может, такую хотел, а мама заставляла пить из фарфорового сервиза, — невозмутимо произнёс Котов, выхватывая кружку из рук мужчины и прижимая себе в каком-то совершенно детском жесте, но не выдержав, парень рассмеялся, — У всех свои слабости. У меня утки из мультфильмов, у тебя рубашки идиотские. Так что в расчёте. И да, зубной пасты у тебя целых три тюбика дома лежит в тумбочке, а ты ещё один взял. Ты её есть собрался?       — Что значит идиотские? Я в них на работу хожу, вообще-то! — заполняя уже третий пакет, возмутился философ. — А пасты, между прочим, все разные. В ванной обычная, в тумбочке — для чувствительных зубов, а эта — отбеливающая. И ладно утки, но шапка! Ты же даже в баню не ходишь!       Кассирша с интересом наблюдала за ними, не совсем понимая, что происходит, и выдавая чек с суммой к оплате.       — А вдруг соберусь, а у меня шапки не будет? Вот я и купил на всякий случай, — Котов подмигнул кассирше, пока Владимир Степанович расплачивался, потом подхватил два пакета и пошёл к выходу, оставляя остальное на Мироненко.       Пока преподаватель разбирался с оплатой и оставшимися пакетами, Никита закурил, ибо держаться не было сил уже. Опершись о капот машины, парень стал ждать мужчину.       Владимир Степанович вышел, оглядываясь в поисках Никиты, а потом заметил струйку дыма, улыбнулся, покачав головой, и направился к машине.       — И с кем это, интересно, ты собрался в баню? С девочками, как водится? — открывая багажник и складывая в него продукты, проговорил Мироненко. — Ты видел, как на нас кассирша смотрела? Мы реально ведём себя как какая-то старая супружеская пара, а всё из-за тебя. Вечно фигни всякой наберёшь, ужас. Так, погоди, а мы Лорду корм купили?       — С мальчиками, — улыбнулся Никита, — С маленькими мальчиками, которых можно будет напоить и трахнуть, раз кое-кто другой не даёт— щелчком пальцев парень отправил окурок в сторону и сел в машину, растягиваясь на сиденье. Через полминуты Мироненко тоже оказался в машине, а Котов продолжил разговор, — Не надо меня винить в том, что тебе хочется позажиматься в магазине и говорить двусмысленные вещи прямо у кассы. Вини свою реакцию на прекрасного меня и темперамент, я вообще кроток, как овечка, — чтобы поддержать слова фактами, Котов состроил невинное выражение лица, хлопнул пару раз ресницами, копируя жесты кокетливых девчонок, и посмотрел на философа, — Что до Лорда… Я не помню. В любом случае, в магазине возле дома купить можно.       — И я не помню. Бедный мой мальчик, с тех пор, как ты появился, вечно он обделённый ходит — то выгулять забуду или не в силах, то еды не куплю... Какой стресс для животного, — хохотнул преподаватель, заводя мотор и старательно игнорируя первую часть реплики Котова. — Вот насчёт кроток, как овечка — тут уж ври-ври, да не завирайся. И куришь, и пьёшь, и по барам шатаешься неизвестно с кем — что это за порода овец такая, м?       — Овца обыкновенная, российская. Подвид студенческий, — с энтузиазмом ответил Никита, открывая одну из пачек с конфетами, которую вытянул из пакета ещё в магазине. — Для проживания необходимы постоянное веселье и подпитка вредными веществами, преимущественно алкоголем и никотином. Также в рацион обязательно входит регулярный секс и тогда овечка будет цвести и пахнуть, — он с шуршанием развернул фантик и кинул леденец в рот. — А ты у нас будешь волком… Как тебе такие ролевые игры с уходом в зоофилию? Ты же любишь что-то необычное.       Мироненко расхохотался, запрокинув голову.       — Боже, Котов! Ты неисправим! Я хочу это развидеть, фу!.. — преподаватель скривился, представляя себя в костюме волка, который в стандартной животной позиции наскоро приходует зад Никиты с овечьей шкуркой на спине. — Это просто отвратительно, я не знаю, откуда у тебя в голове такие фантазии... — мужчина молча и не глядя протянул руку раскрытой ладонью вверх, чтобы Никита отдал ему фантик, а не кинул, как всегда, куда-то в салон.       — По-моему, до сих пор тебя всё устраивало, разве нет?— выгнул выразительно брови парень, кладя бумажку в ладонь Мироненко, но задерживая свою руку на ней, пробегаясь по ней кончиками пальцев по пальцам преподавателя. Игривое настроение проснулось окончательно, и Никита не стал себе отказывать в каких-то вроде бы обыкновенных на первый взгляд ласках. -Кстати, я сегодня домой, — предупредил он, убирая руку и кладя её на колено, — Мама уже совсем в недоумении, почему я дома не ночую неделями.       — А как же история с девушкой? Или она всё ещё настаивает, чтобы ты познакомил её со своей пассией? Ну, так мы уже знакомы! — хохотнул преподаватель, убирая бумажку в карман и намереваясь выкинуть её дома. Как оказалось, в кармане уже лежали: фантик от съеденного Никитой сникерса во время прогулки, недожеванная жвачка, завёрнутая в обёртку и целлофан от пачки сигарет. Мироненко терпеть не мог, когда парень мусорил на улице, поэтому весь мусор оседал в его карманах. Вздохнув расстроенно, преподаватель ничего не ответил — как бы ни хотелось, но Никита всё ещё жил дома, а для того, чтобы предложить ему переехать в квартиру Владимира Степановича, нужно было многое сделать, переделать, поменять — прежде всего, в их жизнях, а этого делать было нельзя. Поэтому оставалось только мириться...       — Мама считает неправильным, что я живу у девушки. И будь у меня действительно девушка, я бы тоже так считал, — Котов вздохнул, — И да, она хочет с ней познакомиться. Я уже кого-то хочу попросить из девчонок, чтобы прикинулась моей девушкой и пошла на знакомство с родителями. Только опять же, придётся объяснять ей, почему я не могу познакомить родителей с настоящей девушкой.       Никита снова вздохнул. Ему действительно надоело постоянно от всех прятаться, вечно оглядываться и пытаться не вызвать никаких подозрений. А это было сложно, потому что парень был эмоциональным и сдерживать свои порывы, когда хочется с разбегу повиснуть на шее преподавателя, поцеловать в каком-нибудь коридоре, прижав к стене, да просто взять за руку в кафе, было всё сложнее и сложнее.       — Может... Снять проститутку, одеть поприличнее, оговорить всё — и сработает?.. — вспомнил сюжет знаменитого фильма философ. — В Китае с этим проще — у них прямо фирмы есть, которые предоставляют подложных девушек для знакомства с родителями. Они умные, начитанные — прелесть что такое вообще!.. Жаль, что у нас такого нет... — мужчина положил руку на колено Никите и легонько сжал, проявляя понимание и стараясь как-то поддержать. — Нельзя никому ничего объяснять, ты же сам прекрасно понимаешь. Тем более, девушкам — они же всё разболтают в два счёта!.. — он посмотрел на парня, поджав губы расстроенно, но что он мог поделать? Это всё ради Никитиного же блага, кто его знает, как дальше повернётся жизнь — а подобная история может как следует подпортить ему репутацию... Тем более — сейчас, в университете. Вот когда закончит... Но нет, философ не позволял себе заглядывать так далеко.       — Я похож на человека, который будет знакомить с родителями проститутку?— Никита округлил глаза и скептически поджал губы, смотря на преподавателя, — Мне проще сказать им, что меня трахал мужчина, когда они в соседней комнате пили чай и обсуждали неудавшийся отдых.       Парень отвернулся к окну и закусил губу. Проблему надо было как-то решать, но решения никакого не было. Он не мог предугадать реакцию матери и отца, если они узнают, что их сын гей. Или бисексуал. Котов пока не мог решить нравятся ему все мужчины или один конкретно.       — Не грузись, — мотнул головой Никита, освобождая голову от ненужных сейчас мыслей, — Нас ждёт картошка и курица, а ещё, я надеюсь, сеанс фрутотерапии, — Котов сжал руку философа, которая всё ещё покоилась у него на колене и многообещающе улыбнулся.       — Ну да, — согласился философ с тем, что затея бредовая, ответно сжимая руку Никиты. Но не думать об этом он не мог — мысли о том, как всё будет, чем кончится стали уже привычным фоном его повседневной жизни. Не раз, уже поздно ночью, мужчина прокручивал самые абсурдные варианты, поглаживая спящего Котова по спине, глядя, как начинает покрываться его кожа мурашками. Он думал о том, чтобы вместе уехать. В Канаду или Голландию, где однополые отношения были узаконены. О том, чтобы купить где-то в глуши дом, о котором никто не будет знать. О том, чтобы разыграть похищение, или смерть... Но все его предположения разбивались об один очень весомый контраргумент: он не знал, хочет ли этого Никита?..       Погладив парня по щеке, Мироненко на секунду повернулся в его сторону.       — Всё будет хорошо. Мы что-нибудь придумаем. — Он слабо улыбнулся и повернул машину во двор.       — Конечно, — широкая улыбка мигом озарила лицо Никиты, который не любил долго думать о чём-то неприятном. Если была проблема, то он её решал, если она была и вариантов решения не было, то лишний раз он предпочитал о ней не думать, чтобы настроение не портилось. — Так что на счёт фрутотерапии?— парень подождал, когда Мироненко остановит машину и прижался к нему грудью, жарко шепча на ухо. — И поверь, фруктами буду обложен не я, — он лизнул его ухо и отстранился, напоследок прошептав. — Тебе понравится.       После этого он резво выскочил из машины, оставив Владимира Степановича загонять машину в гараж в гордом одиночестве.              Кирилл Сорокин всегда был очень старательным учеником, он никогда не пропускал занятий без уважительной причины, всегда записывал то, что диктовали и тянул руку, и был любимчиком у многих учителей в школе. С переходом в университет ничего особо не поменялось, разве что людей вокруг, которые откровенно балбесничают, стало больше.       Котов Никита, третьекурсник с иняза, относился к именно этой категории людей. Даже только посмотрев на него, Сорокин сразу это понял: рваные джинсы с низкой посадкой, вечно взъерошенный вид и взгляд человека, который думает о чём угодно, но не об учёбе. Кирилл бы и не знал о существовании Котова, если бы не столкнулся в один прекрасный день с ним в магазине, который находился недалеко от его дома. Точнее, столкнулся и столкнулся бы, если б не компания Никиты в виде преподавателя философии и слишком уж неформальная беседа между ними.       Целую неделю парень наблюдал за ними и пришёл к выводу, что мужчина, который нравится самому Кириллу ещё с самого поступления встречается с наглым блондинчиком с третьего курса, о котором Сорокин поспрашивал у однокурсников. И парень не мог смириться с тем, что такой мужчина, как Владимир Степанович бездарно тратит себя на какого-то несерьёзного мальчишку. И Сорокин решил действовать, раз объект его воздыханий всё равно встречается с человеком своего пола.       — Извините, — Кирилл подошёл после лекции к преподавателю с кипой бумаг, — я кое-что не до конца понял в сегодняшнем занятии. Объясните мне подробнее про учение Лао-цзы, — он выглядел абсолютно серьёзно, потому что не в его привычках было строить глазки, в отличии от некоторых.       Мироненко широко улыбнулся, когда к нему подошёл Сорокин. Парень был очень способный и интересующийся, но не выскочка, как многие отличники — было видно, что он всё это делает именно для себя.       — Конечно, Сорокин, что конкретно вы не поняли? Вообще, нам всем довольно сложно понять восточные учения — накладывается менталитет и генетическая память, но, в принципе, разобраться можно.       Преподаватель медленно собирал свои вещи, параллельно разговаривая с молодым человеком.       — Я бы хотел поговорить наедине, в более спокойной обстановке, — попросил Кирилл, указывая взглядом на шумящую аудиторию, из которой выходили студенты его группы и входили другой. — Если вам не трудно, конечно.       Краем глаза он заметил, что группа как раз Котова, вон и сам блондин, кидающий рюкзак на последнюю парту и мимолётно скользнувший взглядом по их фигурам, тут же возвращаясь к разговору с какой-то пышногрудой девицей, которая так и льнула к парню. Сорокин чуть нахмурился и искоса взглянул на философа, чтобы посмотреть на его реакцию.       Мироненко посмотрел на Котова, заулыбавшись ещё шире и нехотя переводя взгляд снова на Сорокина.       — Конечно, приходите на консультацию — до сессии ещё далеко, так что приходит пара-тройка человек, не больше. Я думаю, там мы сможем обсудить всё.       Тут у преподавателя зажужжал телефон, оповещая о приходе смс, и он его достал, отвлекаясь от разговора с Кириллом. Прочитав сообщение вестимо от кого, мужчина хохотнул, но отвечать не стал, возвращаясь к диалогу с первокурсником.       — Вы мне только скажите, что конкретно вам интересно, может, я дам вам почитать несколько довольно интересных книг, если хотите, — преподаватель направился к выходу, положив руку на спину Сорокину и подталкивая туда и его. В жесте не было никакой необходимости, но Мироненко хотелось позлить Никиту, который и так уже подначил его в смске.       Кирилл вздрогнул, когда почувствовал широкую ладонь преподавателя у себя на спине, но больше никак не показал, что жест для него был не просто жестом.       — Мне бы хотелось глубже погрузиться в китайскую философию того времени. Она мне кажется крайне привлекательной, практически также, как и Кант. Жаль, что до его учений мы ещё не дошли, — Сорокин позволил себе чуть улыбнуться и отстранился от философа, — Извините, мне нужно идти, иначе я не успею на политологию. Я приду на следующую консультацию, — пообещал он. — До свидания.       И парень скрылся в толпе студентов. А Котов, отвлёкшийся от игривых и привычных приставаний Анечки, любившей тактильные контакты не намного меньше, чем сплетничать, сверлил взглядом двери, за которыми скрылась так мило болтающая парочка, по поводу которой Никита уже прошёлся в коротком сообщении, содержащем в себе всего пару слов: «Кажется, ты всё-таки педофил». Собеседник Мироненко действительно выглядел старшеклассником — низенький, чересчур худой, с бледным лицом, выглядевшем ещё более бледным на фоне тёмных волос. Но нельзя было сказать, что незнакомый младшекурсник был от этого менее притягательным, вполне себе симпатичным… «Вали и трахай.»— закончил про себя Никита, возвращаясь к Костиной, отпихивая её руку, пальцем которой она очерчивала очередной засос на шее и всё ещё не оставляла попыток выяснить личность девушки однокурсника.       «Сегодня утром в душе ты был не очень-то против» — пришёл ответ от преподавателя, а через несколько секунд прозвенел звонок и началась пара.       Мироненко, как и любому другому преподавателю, нравились студенты, которым нравился их предмет. И, конечно же, как и всякий преподаватель, он старался как можно больше времени уделять заинтересованным студентам, чтобы их интерес не ослабевал.       Вот и сейчас, сидя в абсолютно пустой аудитории прекрасным весенним вечером, Мироненко ждал студентов со стопкой книг по восточной философии персонально для Кирилла.       Ветер ласково трепал занавеску, беззастенчиво пробираясь в раскрытое окно, и Владимир Степанович медленно размешивал ложкой кофе в своей чашке, думая о том, что вряд ли сегодня кто-то придёт на консультацию, все, скорее всего, гуляют или проводят время со своими парами, а ему ещё тут сидеть час, а потом идти в пустую квартиру, так как Никита снова сегодня ночевал дома. Тоска, одним словом.       Перед тем, как зайти, Кирилл коротко постучал и заглянул в кабинет. Неудивительно, что она была пуста при такой-то погоде. И Сорокину это было на руку. В конце концов, час-два наедине с объектом своих мечтаний весьма привлекательны.       — Добрый день, — поздоровался Кирилл, садясь на первую парту прямо напротив Владимира Степановича. -Мы ещё кого-нибудь ждём?— для приличия поинтересовался парень, складывая руки перед собой и проникновенно глянул в лицо преподавателя.       Мироненко глубоко вздохнул, выныривая из своих мыслей, и широко заулыбался, увидев Сорокина.       — Честно говоря, я даже вас не ждал — молодёжь в такую погоду и на пары-то ходить тяжело заставить, я уже молчу про вдумчивое обучение. Так что я думаю, вряд ли кто-то придёт.       Мироненко уселся поудобнее, и отставил так и нетронутый кофе.       — А вы и Канта уже читали, да, Сорокин?       — К вашему несчастью, я не отношусь к подобному типу людей, — снова позволил губам дрогнуть в улыбке Кирилл, — Поэтому занимаю ваше время, извините, — в который раз попросил он прощения всё с той же улыбкой. На кончиках губ. — А Канта я читал ещё в школе, когда решил поступать на филологический. Но, признаться, раздумываю над тем, чтобы перечитать, потому что тогда, думаю, не понял всей глубины произведений. Вы любите Канта, Владимир Степанович?       — Да что вы, Сорокин, я несказанно рад, что вы пришли. Всегда приятно поговорить с умным человеком, знаете ли. Что до Канта... Конечно, некоторые моменты его концепции меня привлекают, но больше мне импонирует теория «Сверхчеловека» Ницше, вы читали «Как говорил Заратустра»? А насчёт перечитывая... — преподаватель загадочно улыбнулся, отклоняясь в кресле и складывая пальцы в пирамидку по привычке. — Тут вы правы, это одна из причин, почему я сделал философию делом всей моей жизни: ты меняешься сам, меняются твои взгляды, и каждый раз читая даже одну и ту же вещь, ты уже смотришь на неё по-новому, словно бы открываешь новую грань или ветку повествования... Это всё очень интересно, на самом деле... — преподаватель сделал паузу, задумавшись на секунду, а потом махнул рукой, возвращаясь в реальность. — В любом случае, вы же сюда пришли о восточной философии поговорить, в частности, о даосизме, как я понял, так что идите-ка сюда, я принёс вам несколько интересных первоисточников...       — Да, именно о нём, — сдержанно кивнул Сорокин и встал, чтобы в следующий момент обойти преподавательский стол и встать рядом с философом, чуть наклоняясь для того, чтобы погрузиться якобы в книгу, а на самом деле невольно вдыхал тонкий запах одеколона Владимира Степановича, который перемешивался с его собственным и бил в мозг с такой силой, что все мысли о философии улетучивались с непозволительно быстрой скоростью.       Чуть-чуть осмелев, Кирилл дотронулся до руки Мироненко, который перелистывал страницу книги и попросил:       — Подождите, пожалуйста, вот здесь сказано про упадок даосизма. Почему его внезапно перестали читать и преподавать?       Мироненко даже не заметил руки парня на своей, вчитываясь в строки книги, которую читал очень давно. Перелистав на несколько страниц вперёд, мужчина бормотал:       — Всё течёт, всё изменяется, вы же сами знаете, Сорокин... Ммм... Дайте-ка мне секундочку, — преподаватель быстро читал страницу за страницей по диагонали, возобновляя знания. — Да, вот, — тыкнул он пальцем в один из абзацев. — Как вы знаете, Китай вообще был очень закрытым и консервативным долгое время, но и там к власти приходили то одни, то другие императоры со своими предпочтениями, и вот как раз в семнадцатом веке к власти пришёл император Канси, который был маньчжуром по происхождению, а потому и китайская философия в целом не имела для него особого значения. Он вообще крайне негативно относился к колдовству и всякого рода суевериям, а вы же знаете, что Дао — собственно, сам путь к просветлению предполагал не только перестройку жизненного мировоззрения, но и некие оккультные практики. Я говорил уже, что на востоке религия очень тесно переплетена с философией, да? — Мироненко поднял голову на стоящего рядом студента, заглядывая ему в лицо и сцепляя руки в замок, чтобы показать тесное переплетение философии и религии.       — Да, — медленно кивнул Кирилл, не сводя глаз с преподавателя. Он и не думал, что такая близость будет на него так гипнотично влиять, что даже речи мужчины будут теряться где-то в пространстве, почти не достигая слуха парня. — А…— он сообразил, что нужно как-то более вдумчиво отреагировать на всё сказанное и быстро искал нужные слова, — А как долго правил Канси? И какое же учение и религию проповедовал он при своей власти?— выпалил первое, что пришло на ум Сорокин, продолжая рассматривать Владимира Степановича вблизи и радуясь, что сейчас это можно делать безнаказанно.       Мироненко улыбнулся широко, глядя парню в глаза и словно бы не замечая того, что с ним происходит — подумаешь, все первокурсники теряются при непосредственном разговоре с преподавателем.       — А это, многоуважаемый Сорокин, уже специализация истории. Но я уверен, что вы найдёте ответ в этой книге, — он протянул парню тот самый учебник, который они только что изучали. — А вот тут более подробно сказано об ответвлениях даосизма, его трансформации вплоть до нашего времени. Современные и столь популярные йоги, между прочим, комбинируют в себе не только индийские, но и древнекитайские учения. Та-а-ак... А тут вот у нас просто общий интересный взгляд автора на всю историю философии в целом, там и про Китай есть, если хотите... И вообще, Сорокин, — снова преподаватель повернулся лицом к студенту и цепко посмотрел в глаза, — а вы не хотели бы написать статью на всероссийскую конференцию в мае? Это дало бы вам дополнительное преимущество при поступлении в магистратуру после четвёртого курса...       — Хотел бы, — Кирилл дал согласие не для того, чтобы ещё больше расположить к себе преподавателя, а потому что это действительно было в его интересах. А постоянный контакт с Мироненко лишь ещё один плюс. — Вы же поможете мне? До мая всего ничего осталось, боюсь, что могу не успеть.       Тёмно-серые глаза парня впились в лицо философа, смешивая в себе одновременно просящее и ревнивое выражения. В конце концов, пообщавшись с Владимиром Степановичем наедине и побывав в непосредственной близости от него, Сорокин теперь совсем не мог понять зачем мужчина теряет своё время с Котовым, который позволяет липнуть к себе девчонкам прямо на глазах у… любовника. Да им же и говорить, скорее всего, не о чем!       Парень неслышно фыркнул, представляя картину маслом: стол, Никита и Владимир Степанович в полном молчании ужинают, изредка перебрасываясь фразами типа «дай соль». Красота-а-а.       Владимир Степанович досадливо поджал губы, уже заранее пожалев парня.       — Конечно же, вы можете рассчитывать на любую мою помощь, только, боюсь, встречаться нам с вами придётся гораздо чаще, чем раз в неделю на консультации... А сейчас ведь весна, наверное, у вас есть дела поинтереснее, чем общаться с присыпанным пылью, занудным философом, — пошутил Мироненко, думая, как бы это всё дело провернуть. — А знаете что, это, конечно, против правил, но запишите мой номер телефона и звоните мне в любое время дня и ночи, постараюсь вам помочь хоть в телефонном режиме, если что. Я понимаю, у вас сессия на носу, но мы для первого раза много не будем писать, достаточно будет и десять-пятнадцать страниц, зато баллы уже наберёте и начнёте путь в научной карьере... Так что, по рукам?       Всё, что говорил Владимир Степанович было крайне интересным и убедительным, поэтому Кирилл с энтузиазмом кивнул, доставая телефон и под диктовку записывая номер преподавателя.       — А по поводу дел интереснее, не переживайте, пожалуйста, — ровным тоном произнёс он, кладя телефон обратно в карман, — У меня немного другие приоритеты, в отличии от большинства. Обсудим тему статьи прямо сейчас?— Вопросительно поднял тёмные брови Сорокин, проходя обратно к первой парте и садясь за неё.       — Да, это было бы замечательно! — Мироненко даже заёрзал в кресле, не веря в собственную удачу. — У вас есть что-то что вам хотелось бы исследовать? Или давайте на восточной философии и остановимся, хотите? Можно, кстати, исследовать её влияние на современность, на интеграцию с европейской парадигмой жизни в рамках всемирной глобализации, кстати! Не хотите? Это было бы интересно и актуально, а то всё, что было давно, уже изучено вдоль и поперёк, а современность как-то никого не интересует... Что вы думаете?       — Я думаю, что это хорошая идея. И ограничиваться пятнадцатью страницами вовсе необязательно, — на губах у Кирилла снова появилась улыбка, — Давайте составим план и…       Договорить он не успел. Кабинет огласила трель телефонного звонка преподавателя, и Сорокин выжидающе глянул на философа, а потом перевёл взгляд в окно, показывая, что его разговор не интересует…       Звонил, конечно же, Никита. Громкий, радостный и беспардонный, как всегда. Поэтому сейчас, совершенно не стесняясь каких-то нежелательных слушателей, о которых даже не догадывался, почти кричал в телефонную мембрану:       — Родители свалили на дачу на все выходные. И не так, как в прошлый раз, а действительно свалили. Мама даже сказала, что я могу пригласить девушку. Вот я и приглашаю, — заливисто рассмеялся он, — Ну так что? Мне тебя ждать? Хлеб да соль готовить?       Мироненко стремительно покраснел, прикрывая динамик трубки и бросив быстрый взгляд на Кирилла.       — Извините меня, Сорокин, подумайте пока над планом, я сейчас вернусь, — преподаватель быстро вышел из аудитории, толкнув дверь, но та не закрылась, а медленно отворялась, позволяя Сорокину слышать приглушённый и искажённый эхом пустого холла разговор:       — Ну, ты как обычно, говори тише, я не один... Ага, а ты прогноз погоды посмотрел? Потому что второй раз я уже не выдержу — инфаркт меня хватит по старости, что будешь с трупом делать?.. — короткий смешок. — Я и не сомневался, но лучше кремировать, я не влезу в твой холодильник даже по частям... Так, ладно, я минут через двадцать освобожусь и ещё перезвоню тебе, давай, — снова короткий смешок и мужчина вернулся в аудиторию, лучезарно улыбаясь. — Извините, давайте продолжим...       Кирилл в противовес преподавателю хмурился, потому что он слышал каждое слово, и это каждое слово было сказано в таком тоне, что парень не сомневался в том, что звонил Котов, ибо только такое беспардонное и наглое существо могло так громко орать в трубку, что у Сорокина до сих пор стояло эхо в голове от его голоса.       — Извините, Владимир Степанович, я думаю, что мне стоит подумать над планом дома, тем более вы спешите, — многозначительно посмотрел парень на Мироненко, изогнув брови, — Давайте завтра после занятий выпьем кофе в кафе, тут есть недалеко одно просто замечательное, и я расскажу о своих успехах о составлении плана и мы с вами можем обсудить всё подробнее.       Сорокин решил действовать, потому что хотел, чтобы преподаватель так улыбался после разговора с ним, чтобы спешил к нему домой и чтобы шутил тоже в его адрес. Неформальная беседа в кафе казалась в данный момент лучшим выходом.       — До свидания, — сказал на прощание Кирилл и мерным шагом вышел из кабинета.       Мироненко только вскинул брови, не понимая, от чего так переменилось настроение студента, но с радостью стал собирать свои вещи, мысленно уже представляя себя с Котовым и думая, чем бы таким удивить его сегодня и что надо купить, хотя о еде, скорее всего, позаботилась мать Никиты.       На следующий день Сорокин позвонил преподавателю, и они действительно встретились, только преподаватель пришёл в той же одежде, в которой был вчера и весь какой-то замученный. Внимательный взгляд Кирилла успел выхватить на шее преподавателя новый яркий засос, после чего ревность захлестнула его с новой волной. Тем не менее, парень был слишком прагматичен, чтобы вот так запросто себя выдать.       План был составлен и работа закипела, приученный к порядку Сорокин исправно звонил философу, докладывая о проделанной работе, а два раза в неделю они стабильно встречались в том самом кафе, куда парень приносил свои записи и педантичный Мироненко вносил свои коррективы, объясняя каждую поправку.       Когда они сидели вот так, плечом к плечу, практически соприкасаясь головами, Сорокин чуть ли не голову терял, а Владимир Степанович будто нарочно то облизывал пересохшие от очередных пространных объяснений губы, то потирал устало загривок, то расстёгивал пуговицу на рубашке в душном помещении.       Сам преподаватель ездил на эти встречи, как на праздник. Он до того души не чаял в студенте, что, кажется, сутками мог бы с ним спорить на тему метафизики и софистики. То, каким разумным пониманием светились его глаза, когда преподаватель разъяснял ему, почему тут нельзя написать так, а надо так, вся та отдача, которую он получал, заставляла работать ещё больше, вызывала желание отдавать без остатка всего себя, все знания, которые у него были.       Со временем Мироненко стал даже замечать, насколько парень красив — при всей своей миниатюрности, была в нём какая-то такая изюминка, такая искра, которая словно подсвечивала его изнутри и заставляла эстетически любоваться. И Владимир Степанович, который очень редко пускал кого-то в своё окружение, проникся неподдельной симпатией к этому пареньку.       В одну из очередных их встреч они засиделись настолько, обсуждая философию Гегеля и Фейербаха, что очнулись уже только тогда, когда подошла официантка, сказав, что они уже закрываются. Мироненко глянул на часы и понял, что уже даже метро закрыто.       — Господи, Сорокин, я прошу прощения! Давайте я подвезу вас, я на машине, — проговорил преподаватель, поднимаясь и оставляя деньги за остывший недопитый чай. — Что же вы меня не остановили, видели же, что поздно... Надо было меня прервать, а то я так увлёкся беседой с вами, что забыл обо всём на свете.       Остановил? О чём вы говорите? Да Кирилл ловил каждое слово, сказанное преподавателем, ценил каждое мгновение, которое он проводил с ним, а их было всё больше и больше. И всё равно было, что уже поздно. Правда, перспектива поездки в одной машине с Владимиром Степановичем не могла не радовать.       — Да, спасибо, — сказал парень, собирая быстро вещи со стола, укладывая их в сумку. — Только далеко ехать, — предупредил он.       В машине они продолжили прерванной официанткой разговор, а когда, наконец, доехали до дома Сорокина, он несмело дотронулся до руки философа и заглянул ему в глаза:       — Владимир Степанович, — проговорил он, считая, что момент подходящий. Они вдвоём в машине, поздно вечером… Что ещё нужно для рокового признания?— Я давно хотел вам сказать, что вы мне нравитесь. Не только как преподаватель и человек, но и как мужчина…— он не отводил взгляд, нисколько не стесняясь своего признания и симпатии к мужчине.       Мироненко закашлялся, вмиг потеряв самообладание, почувствовав, будто его кто-то под дых ударил. Он сжал руль до такой степени, что костяшки пальцев побелели, а по лицу и шее пошли красные пятна, которые резко контрастировали с вмиг побелевшей кожей. Мужчина отвёл взгляд, не представляя, что вообще можно сказать в такой ситуации, и почему парень решил, что он вправе говорить такое.       — С-сорокин... — севшим голосом проговорил преподаватель, чувствуя, как огнём печёт кожа в том месте, где покоилась рука парня. — Вы очень умный и интересный молодой человек. Мне приятно и интересно с вами общаться, мне льстит ваша симпатия, но... есть определённые рамки приличия, которые нужно соблюдать. Не подумайте ничего плохого, я... очень демократично отношусь к современной молодёжи и их взглядам, но... Вы студент, а я — преподаватель. И мы с вами одного пола, — закончил Мироненко уже глядя на парня и немного осмелев.       — Но вам это нисколько не мешает встречаться с Котовым, — заметил Кирилл, выкладывая все карты на стол, — Он тоже студент и тоже одного с вами пола. И я, признаться, не понимаю, что вас соединяет. Ведь Котов не самый успешный студент, грубо говоря, первый разгильдяй всего ВУЗа, — продолжал говорить парень, не отпуская руку философа, — И…— он немного помялся, думая, стоит ли говорить то, что хотел, но всё же решился закончить. — И, мне кажется, он ещё не до конца определился в себе и своей ориентации, иначе не позволял бы себе флиртовать со всем, что движется. Простите, что лезу не в своё дело, — неизменная вежливость никогда не подводила. Но за Никитой Сорокин действительно наблюдал с тех самых пор, как узнал об их отношениях с Владимиром Степановичем и сейчас говорил то, что видел, нисколько не скатываясь в ложь.       Мироненко судорожно сглотнул, застигнутый врасплох, и лихорадочно пытался придумать, что делать дальше.       — Откуда... С чего вы взяли, что меня с Котовым связывают какие-то отношения, кроме чисто формальных? Он... такой же студент, как и вы, и он тоже пишет статью, так что я не знаю, что вы и где видели, но уверяю вас, вы всё неправильно поняли, — в голове мужчины быстро мелькали картины их с Никитой встреч, философ пытался вспомнить, где они могли засветиться. Соблюдали же все предосторожности, всё проверяли, откуда тогда?..       — Давно ещё, в супермаркете. Он здесь, недалеко, — объяснил Кирилл. Он, в отличие от того же Котова не вихлял, не ёрничал и не язвил, пытаясь уйти от прямых ответов, он просто давал ответы на заданные вопросы, пытаясь достигнуть своей цели, — Вы вместе были. А потом я стал замечать всё остальное. Вы никак не похожи на просто преподавателя и ученика. Понимаете о чём я?— проникновенно спросил уже Сорокин, — Вы мне действительно нравитесь, ещё с начала учебного года. Поэтому я бы хотел, чтобы вы над этим подумали.       Мироненко трясущейся рукой потёр переносицу под очками, судорожно вдыхая и пытаясь держать себя в руках. Отпираться не имело смысла, даже если бы Мироненко убедил его, что Никита племянник или что-то в этом роде...       — Я понятия не имею, о чём вы говорите, но я был бы вам крайне благодарен, если бы вы оставили ваши размышления при себе, — звенящим от холодной ярости голосом проговорил философ. — Как вы правильно отметили, это не ваше дело.       — Простите меня ещё раз, — всё тем же тоном говорил Кирилл, будто не в любви сейчас признавался, а рассказывал снова о проделанной работе, — Но я счёл нужным вам это сказать. Знаете, немного сложно постоянно общаться с человеком, который тебе нравится и не иметь возможности рассказать ему о своих чувствах. Поэтому прошу понять мои мотивы. И, — Кирилл чуть приподнялся на сиденье и легко дотронулся до щеки своими губами, прошептав чуть слышно, пользуясь замешательством преподавателя. — Я не отступлюсь. Я всегда добиваюсь своего. Учтите это, пожалуйста.       И парень выскользнул из машины, аккуратно захлопывая дверь и быстрым шагом направляясь к собственному подъезду.       Мироненко с визгом шин выехал со двора Сорокина, заставив того повернуться уже у самого подъезда. Преподаватель заехал в тот самый злополучный супермаркет, купил бутылку коньяка, и остаток вечера провёл дома, отключив телефон и думая, что же теперь делать.              Котов ненавидел уже всех тех, кто уговорил его участвовать в этом дурацком концерте, который был организован в честь юбилея университета. Потому что вместо того, чтобы развлекаться или заниматься более увлекательными занятиями с Мироненко, он был вынужден торчать в актовом зале почти каждый день после занятий. Радовало одно — Владимир Степанович тоже был здесь, а не расслаблялся дома.       — Твой выход, — к нему подошёл невысокий парень, первокурсник, который отвечал за организацию и гонял всех так, что никому мало не было точно. Никита не сразу запомнил, как зовут авторитарного активиста, но через пару репетиций его имя всё-таки въелось в память. Сорокин Кирилл, от звука голоса которого хотелось убежать и никогда не появляться в актовом зале.       — Я выходил десять минут назад, — Котов даже не пошевелился, он устал, хотел есть и пить. Костина, тоже выступавшая с музыкальным номером, как раз ушла в магазин, — Зачем я ещё раз буду прогонять одно и то же? Я вообще могу это делать дома.       — Мне нужно видеть результат, — Кирилл был непоколебим, но внутри мстительно улыбался, потому что номер Никиты уже был доведён практически до идеала совместными усилиями Котова и его компании юных юмористов, но помучить парня хотелось. Сорокин не мог себе просто в этом отказать.       — Я не буду сейчас выходить. Мне нужно сначала поесть, — взбрыкнул Котов, разваливаясь в кресле ещё сильнее и прикрывая глаза, показывая, что в ближайшее время с места не сдвинется. Его раздражал этот наглый парень, возомнивший себя чуть ли не ректором университета и Кустурицей в одном лице.       Сорокин поджал губы и нехорошо посмотрел на безалаберного студента, но промолчал. Спорить с Котовым сейчас было бесполезно, но это совсем не отменяло того факта, что мучить Никиту можно было сколько душе угодно и совершенно безнаказанно.       Мироненко всё это нравилось ещё меньше. Он никогда не отличался особыми талантами, никогда не участвовал в подобных мероприятиях, но зато хорошо рисовал. И сюда он пришёл исключительно потому, что Котов с этими репетициями либо вообще не появлялся, либо появлялся как выжатый лимон и не мог ничего, кроме как спать. И теперь преподаватель видел почему — Сорокин явно не шутил тогда в машине, и вознамерился разлучить их не так, так эдак.       — Держи, — на плечо ему ткнули что-то прохладное и Никита открыл глаза, увидев перед собой Аню с извечной подружкой Юлей, которые держали по бутылке воды и какие-то пирожки.       — Спасибо, — кивнул парень, беря и то, и другое, сразу же начиная жевать пирожок.       — Слушай, — Костина села на сиденье рядом, — Что к тебе этот Сорокин цепляется?       — Ага, — кивнула Береговая, открывая свою бутылку воды, — Ни к кому больше так не придирается. Что ты ему сделал?       — А мне почём знать?— раздражённо поморщился Никита, отпивая из бутылки, — Спросите у него сами, потом расскажете, что ответил, — он нашарил взглядом Владимира Степановича и, подумав немного, пошёл к нему, кинув девчонкам, — Я сейчас. С Мироненко его дурацкую статью обсужу. И как тебе в этом дурдоме?— спросил парень, подходя ближе и понижая голос до минимума.       Мироненко тут же оглянулся, пытаясь выхватить взглядом Сорокина, чтобы тот ни в коем случае их не заметил.       — Ненавижу тебя. И вообще не пойму, что я тут делаю? Вы сами прекрасно организовываетесь, тем более, что есть хореографы с музфака, зачем тут я — непонятно. Мне скучно, на самом деле, сижу всё время, ничего не делаю... — всё это преподаватель говорил, шаря глазами по залу и уперев руки в боки, в самой независимой из всех возможных поз, а теперь посмотрел на Котова прямо, чуть улыбнувшись. — И ты как та груша — видеть вижу, а притронуться или даже просто поговорить — не могу. Ты меня сюда приволок, чтобы я силу воли тренировал?       — Зато действительно видишь, хоть так, — передёрнул плечами Никита, — Но вообще я сам не рад, что ввязался во всё это, — парень не сдержал зевка, успев прикрыть рот ладонью, — Этот Сорокин, как с цепи сорвался. Ему что делать нечего больше? Может, девушку ему найти?— скептически проговорил он.       — Не нужна мне девушка, — внезапно из-за спины вырос сам Кирилл всё с тем же нехорошим взглядом, — Мне нужен ты на сцене. Раз у тебя есть время на рассуждения о моей персоне, будь добр, потрать его на репетиции.       — Сорокин, — поморщился Котов, который соображал, как много слышал парень, — Ты случайно не внук Сталина? А то, я смотрю, очень любишь командовать.       — Мои корни касаются тебя меньше всего, — удивительно было то, что Кирилл, несмотря на то, что был ниже Никиты на добрых полголовы, смотрел на него сверху вниз и не терял спокойного выражения лица, — Отправляйся на сцену.       — Не удивляйся, если тебе упадёт на голову кирпич, — бросил Котов, но к сцене всё же пошёл, недовольно фырча и бормоча что-то себе под нос.       — Владимир Степанович, — Сорокин повернулся к преподавателю, — Будьте любезны, не отвлекайте участников, пожалуйста. Если есть какие-то вопросы, задавайте их напрямую мне, — он многозначительно посмотрел на мужчину и улыбнулся.       — Кирилл, что вы себе позволяете? — зашипел преподаватель, приблизив своё лицо к лицу студента. — Да будет вам известно, что помимо этих ваших идиотских праздников, Котов ещё и статью научную пишет, но из-за репетиций мне не остаётся ничего другого, как заниматься её подготовкой прямо здесь. И не забывайтесь, преподаватель здесь я, и я сам буду решать что, когда и у кого спрашивать, я ясно выразился? — мужчина угрожающе навис над студентом, пронзая взглядом не хуже острых игл.       Котов, забравшийся уже на сцену, бросил на парочку взгляд, чуть удивлённо приподняв брови, видя, что между ними нарастает напряжение. Но его тут же отвлекли и парень снова погрузился в амплуа комика.       — Я тоже пишу статью, — говорил тем временем Кирилл, прижимая к груди блокнот, — Но со мной вы почему-то не обсуждаете её прямо здесь. К слову сказать, вы вообще её со мной не обсуждаете. Давайте восполним этот пробел и пойдём в то кафе, чтобы обсудить некоторые вопросы?       Внезапно послышался оглушительный грохот откуда-то из-за кулис и Сорокин бросился туда моментально, чтобы разобраться, что случилось и что придётся восстанавливать.       Мироненко эта наглость начинала доставать, хотелось вмазать этому сопливому провокатору так, чтобы вся дурь из головы вылетела, но он прекрасно понимал, что сделать ничего не может, и никак не мог придумать, как же избавиться от назойливого студента. Плюнув на всё, преподаватель схватил свою куртку и вылетел из актового зала, направляясь домой и не в силах больше находиться в этом дурдоме.       Не сразу заметив отсутствие любовника, Никита долго осматривал зал, пока остальные разбирались с рухнувшей внезапно декорацией.       В конце концов, Котов набрал номер преподавателя и, прислонившись к стене с той стороны зала, где было меньше всего народа, сразу же спросил, как только на том конце взяли трубку:       — Ты где?       — Дома, — пробурчал преподаватель, на самом деле заводя только мотор на стоянке. — Всё равно ничего не делаю, а у меня Лорд дома сутками сидит. Вы прекрасно справляетесь и без меня, что мне там делать?       — Опять ты за своё. Ладно, — Котов огляделся, поймал на себе мрачный взгляд Кирилла, но тут же отвернулся, всё ещё где-то на краю сознания подмечая, что Сорокин действительно точит на него зуб по непонятной причине, — Я к тебе сейчас приеду, хорошо? Всё равно репетиции сегодня не будет.       Мироненко вздохнул.       — Я на стоянке ещё, выходи, подожду тебя как обычно, возле ателье через два квартала, — теперь они соблюдали осторожность не только когда приезжали, но и когда уезжали. Никита не понял, почему преподаватель вдруг так ужесточил конспирацию, ведь всё равно никто ничего не узнает, но, тем не менее, противиться не стал.       Котов отключился и, бросив ещё один взгляд в сторону Кирилла, который уже отвернулся и пытался что-то внушить второкурснику, участвующему в какой-то юмористической миниатюре. Накинув быстро куртку, Никита выскользнул за двери и уже почти бегом направился к вышеназванному ателье.       — Этот Сорокин точно недотраханный какой-то, — оповестил он преподавателя, едва усевшись к нему в машину.       Преподаватель только губы поджал, заводя машину и трогаясь с места.       — Я тебя умоляю, Никита, не связывайся с ним. Он может очень хорошо попортить кровь и тебе, и вообще всем на свете, ты же видишь... — Мужчина был всё ещё не намерен рассказывать парню, почему Сорокин так себя вёл, пытаясь придумать, как же от него избавиться. В конце концов, он пришёл к выводу, что нужно с ним встретиться и всё это обсудить, сказать ему всё твёрдо и решительно, он ведь не дурак и понимает, как преподаватель может подпортить ему и зачётку, и вообще всё на свете.       Мужчина хмурился и во всём его теле чувствовалось напряжение, у него внутри такие бури бушевали, что Катрина по сравнению с ними — лёгкий морской бриз.       — Вот ещё, — фыркнул Котов, — Уж бояться его я точно не буду. Или ты знаешь что-то, чего не знаю я?— он повернулся к преподавателю, вопросительно вскидывая брови. Что-то не вязалось в общей картине и это что-то медленно, но верно обнаруживалось и заставляло Никиту напрягаться, — Вы вообще, насколько я помню, много времени вместе проводили до всей этой ерунды с концертом…— парень всё ещё подозрительно смотрел на Мироненко, стараясь уловить изменения в его мимике. — Ты на него едва ли не молился, как я помню…       — Котов, хоть ты не начинай, умоляю... — поморщился преподаватель, непроизвольно прибавляя скорость. — Да, он пишет у меня статью, если ты об этом. Но уже всё написал, так что больше нам не о чем разговаривать. А вот тебе бы тоже следовало заняться своей научной деятельностью, конференция, как ты помнишь, в мае, а уже — начало апреля, что ты себе думаешь? — Как всегда, перешёл в наступление преподаватель, ускальзывая от опасной темы.       — Опять ты за своё, — закатил глаза Никита, — Я согласился на эту статью только из-за того, что ты пообещал мне, что сам её напишешь. Она мне нафиг не нужна, ты же понимаешь. Все мои вообще удивились, что я решил её писать. Думаешь, кто-то поверил, что я так резко взялся за учёбу? Да даже отец потрогал мне лоб, когда узнал.       — Ты мог бы хотя бы сделать вид, что пишешь её, помочь мне как-то... Не приходила такая ясная мысль в голову?.. Будет тебе статья, лежит уже давно написанная. Ты хотя бы прочитай её, чтобы знать о чём она, на конференции же придётся на вопросы отвечать, — преподаватель на предельной скорости въехал во двор, со скрипом тормозя возле гаража.       — Да-да, прочитаю, — отмахнулся Котов, вылезая из машины, привычно отходя в сторону, чтобы подождать, когда вернётся философ. Ему эта идея со статьёй не нравилась с самого начала. Ну куда ему на конференцию? У него даже одежды подходящей нет…       Мироненко подошёл к нему довольно быстро, и они поднялись к нему в квартиру, где их встретил восторженный Лорд.       — Боже, — Никита сразу же растянулся на диване и блаженно закрыл глаза, — Я мечтал об этом целый день.       — Я собаку выгуляю и вернусь, — Мироненко даже раздеваться не стал, вышел из квартиры, взяв поводок и разрешая Лорду бежать впереди. Ему надо было подумать. Точнее, он уже всё обдумал и только утвердился в своём решении.       Отойдя на приличное расстояние от дома, где Котов точно не мог его видеть, мужчина набрал номер телефона первокурсника.              Кирилл был зол. Из-за рухнувшей декорации, из-за наглого Котова, сбежавшего с репетиции в самый её разгар, из-за преподавателя философии, который игнорировал все его нехитрые знаки внимания, из-за себя, в конце концов, потому что поддаваться эмоциям было не в его правилах.       Из-за самокопания Сорокин даже не сразу услышал звонок телефона, а когда услышал, все мысли на секунду вообще из головы вылетели, стоило увидеть имя звонившего.       — Алло, — выдохнул парень в трубку, стараясь сдерживаться.       — Сорокин, это Владимир Степанович. Мироненко, — проговорил преподаватель, думая о том, как же ему хочется сейчас покурить. — Вы правы, Сорокин, нам нужно встретиться и обсудить сложившуюся ситуацию и вашу статью. Так больше продолжаться не может. Вы завтра в пять свободны? — голос философа был строг и решителен, чувствовалось некоторое напряжение, но он усилием воли заставил себя его подавить.       — Да, — только и успел выдавить Кирилл, как на том конце повесили трубку. Парень тупо посмотрел на дисплей телефона и вздохнул, понимая, что завтра разговор может быть последним, поэтому нужно напрячься и доказать преподавателю, что не нужен ему никакой взбалмошный Котов, который прям-таки и светится необязательностью. Сорокин ещё раз вздохнул, обдумывая план, но его как назло не было, поэтому он вздохнул ещё раз, шагая привычной размеренной походкой к собственному дому.       На следующий день Владимир Степанович Мироненко сделал то, чего не делал уже лет десять — он купил сигареты. Одно дело, раз в несколько месяцев выкурить сигарету у Никиты, и совсем другое — купить пачку и зажигалку, и самостоятельно, целенаправленно курить. Последний раз он курил после того, как разбился на гонках его первый любовник. Три месяца пил и курил, не переставая, а потом решил всё изменить в своей жизни, что и сделал.       И вот сейчас философ сидел всё в том же кафе, докуривал нервно сигарету и ждал, когда же придёт причина всех его нервных обострений.       Кирилл пришёл в кафе в полной боевой готовности. Нет, внешне он выглядел так же, может только волосы были уложены ещё более аккуратно, а воротник светлой рубашки стоял, как накрахмаленный, но внутри он был действительно готов бороться сейчас до конца.       Подойдя к столу, где сидел преподаватель, он сдержанно кивнул и сел напротив, сцепляя руки в замок. Пока он молчал, пытаясь понять и предугадать первую реплику мужчины.       — Здравствуй, Сорокин, — пристально глядя в глаза парню, так, как умел это философ — словно душу заживо вынимая, мужчина потушил окурок. Вот так просто, без всяческих предупреждений взял и перешёл на «ты», решил, что так до парня быстрее дойдёт. Во всеоружии был не только он, преподаватель тоже всю ночь глаз не сомкнул, пока под боком мирно посапывал ничего не понимающий Котов, который весь вечер пытался достучаться до любовника, чтобы тот объяснил ему, что происходит, но тот только нервничал и отмахивался. — Статью принёс?       — Принёс, — Кирилл сразу же достал из сумки кипу бумаги, страниц пятьдесят, не меньше, которая была упакована в прозрачную папку с файлами, чтобы ни единого уголка не помялось, — Сейчас посмотрите или позже?       Сорокин снова сплёл пальцы обеих рук вместе и выжидающе уставился на Мироненко, облизывая пересохшие губы. Он нервничал, незаметно для публики, но очень ощутимо для себя. Он хотел прямо сейчас начать распинаться перед преподавателем, но понимал, что нельзя с места в карьер, да и все поступки у парня были крайне продуманны, поэтому он не спешил.       — Нет, — отложил в сторону папку преподаватель, даже не взглянув. — Я думаю, ты сам прекрасно понимаешь, зачем мы сегодня здесь, не так ли? — преподаватель всё также холодно и с прищуром смотрел парню в глаза, зная прекрасно, что мало кто вообще выдерживает прямые взгляды, а тем более — его холодный, колючий взгляд пронзительно-серых глаз. — Ты мне ничего сказать не хочешь?       — Хочу, — совсем по-мальчишески передёрнул плечами Сорокин, не обрывая зрительного контакта, — Но всё то же самое. Вы мне нравитесь и мне всё равно, что встречаетесь с Котовым. Я заставлю вас посмотреть на него и на себя другими глазами. Очень удачно сложилось то, что я занимаюсь организацией концерта, да? Если понадобится, ваш, — он сделал ударение на этом слове, — Котов будет и ночевать в университете.       Мироненко даже мотнул головой, поражаясь наглости парня.       — А теперь послушай ты меня, Сорокин. Я буду говорить только один раз, поэтому слушай меня внимательно. Моего, — точно также, как и парень секунду назад, выделили голосом Мироненко, — Котова ты перестанешь трогать немедленно. Ты вообще перестанешь проявлять какой-либо интерес как ко мне, так и к Никите. Ты допишешь статью, прекрасно выступишь на конференции и учиться дальше будешь тоже без проблем, обеспечив себе блестящее будущее и заручившись моей полной поддержкой, — тут преподаватель сделал паузу, давая парню осознать смысл всего сказанного. — Если же тебе не хватит твоего блестящего ума, чтобы последовать моему совету, то твои перспективы в момент перестанут быть столь радужными. Ты, видимо, забыл, что я — доцент кафедры философии. Забыл также и то, что наша кафедра — самая сильная не только в вузе, но и в целом в регионе. И если ты мне чем-то не понравишься... — преподаватель снова сделал паузу, разумно предполагая, что и так понятно, что он имеет в виду. — А сейчас, Сорокин Кирилл, ты делаешь всё возможное, чтобы мне не_понравиться. Я ясно излагаю?       Парень распахнул глаза и пару раз хлопнул ресницами. Такой гневной тирады он совершенно не ожидал. Весь яростный монолог преподавателя разом сбросил его с пьедестала уверенности в себе, и теперь он лежал где-то у его подножия, чувствуя, что его будто в грязь лицом окунули.       — Я…— начал было он, но голос сорвался. Сейчас, именно в данный момент, он чувствовал себя действительно семнадцатилетним мальчиком, у которого и опыта-то нет никакого. Если говорить честно, то Мироненко был первым, в кого Кирилл так сильно влюбился, что даже решил добиваться. И вот его первая любовь рушится на глазах и ломает самого Сорокина. — Простите, — пробормотал он еле слышно, вцепившись пальцами в столешницу и опустив голову.       А вот этого уже не ожидал Мироненко. Он был уверен, что Кирилл принадлежит к той категории самоуверенных красавцев, которым всё нипочём и они свято верят в то, что весь мир им должен. Таких Владимир Степанович терпеть не мог всеми фибрами своей души — в нём рефлекторно просыпалось желание уничтожить таких людей, вернуть на землю и показать, что так делать нельзя и в этом мире никто, никому и ничего не должен.       Но теперь философ видел, что на самом деле перед ним — обыкновенный мальчик, который просто хотел казаться взрослым и самоуверенным, чтобы понравиться. Очень красивый, молодой мальчик.       Философ смутился и откашлялся. Глупо сейчас было бы отпираться — после всего того, что сказал.       — Давайте вашу статью, что вы там нового нашли? — уже более ласково произнёс преподаватель, начиная понимать, что переборщил. Он взял Кирилла за руку и попытался заглянуть в глаза. — Хочешь чая или кофе?       Кирилл молчал, но подвинул статью ближе к мужчине. Сам же руку не выдёргивал, но и головы не поднимал, пытаясь справиться с собой и той кучей эмоций, которая его затопила почти до краёв. То, что Мироненко неожиданно стал более ласков, совсем никак не помогало. В Сорокине снова стала зарождаться надежда, которую только что убили.       — Спасибо, чай, — произнёс он, глубоко вздохнув и рывком поднимая голову, смотря большими чистыми глазами на Владимира Степановича одновременно выдёргивая ладонь из его пальцев. Сил терпеть такого не было. Сейчас единственное, чего хотелось — это убежать, но парень не мог себе подобного позволить, тогда бы он выглядел совсем несерьёзным.       Мироненко поджал губы, отводя взгляд и подзывая официантку.       — Прости меня, я погорячился, — пробормотал мужчина, когда девушка записала заказ и отошла. — Но ты же сам понимаешь, что это уже переходит все границы, не так ли? Ты же умный парень, Кирилл, ну... — Мироненко понимал, что говорить этого всего не стоит, но не мог он смотреть на то, как обидел мальчишку. Поэтому он уткнулся в статью, пытаясь сосредоточиться на материале.       Сорокин снова передёрнул плечами и просто смотрел на то, как философ изучает его статью.       — О чём вы говорите с Котовым?— неожиданно даже для самого себя задал вопрос парень. Но ему было необходимо знать, потому что в его голове до сих пор никак не укладывалось, что эти двое могут встречаться. И довольно давно, если судить по их нынешним отношениям.       — В смысле? — поднял на него взгляд преподаватель, непонимающе нахмурившись. — Да... обо всём, наверное, — мужчина отвёл взгляд, вспоминая, как в начале их отношений закатил скандал по этому поводу, потому что у Никиты всё сводилось к шуткам — и не было никакой серьёзности. Но потом он как-то привык, сам стал шутить больше и не задумывался об этом. Ему просто было хорошо с Никитой — вот и всё.       Немного стушевавшись, Кирилл поёрзал. Он уже потерял всю свою взрослость и возвращать не торопился. Не потому что не хотел, был не в состоянии.       — Но ведь… С ним же не о чем говорить, — пробормотал парень, — Я ни разу не слышал от него ничего того, что не касалось развлечений. А ведь последние пару недель я очень много времени провожу рядом с ним, — сейчас он даже не старался разубедить Мироненко в том, что Никита ему не пара, а просто высказывал своё недоумение.       Мироненко хмыкнул.       — Да, так и есть... — он улыбнулся уже более приветливо, стараясь хоть как-то сгладить свои слова. — О философии Гегеля и Фейербаха с ним точно невозможно разговаривать, — преподаватель снова хмыкнул и покачал головой, пытаясь, всё же, найти, о чём они с Котовым разговаривают. Они говорили о сексе. Занимались сексом. Делали намёки на секс. Ссорились из-за секса. Придумывали, как и где ещё можно заниматься сексом. И ездили вместе за продуктами. Да уж, ничто из этого списка не походило на достойный ответ.       — Ну, разговоры это ещё не всё же, — уклончиво ответил Мироненко. — Когда ты встретишь своего человека, ты поймёшь, — философ сам себе кивнул и снова сосредоточился на статье.       — Я его уже встретил, — снова в голосе студента прозвучали те самые проникновенные нотки. Он действительно был уверен, что Владимир Степанович тот самый человек, который ему нужен. Умный, внешне привлекательный, сильный по виду… Чем не сбывшаяся мечта? Правда, сбывшейся она была бы, если бы преподаватель согласился быть с ним. — Послушайте, — Кирилл почти просяще посмотрел в лицо Мироненко, — Дайте мне хоть один шанс, пожалуйста, — он уже сам сжал руку философа, не обрывая взгляда.       — Кирилл, — Владимир Степанович опустил плечи и отвернулся со вздохом, — ну, как ты это себе представляешь? Я не свободен, я не имею права... Да и тебе всего семнадцать лет! — Попытался воззвать хотя бы к правовой стороне вопроса мужчина, потому что видеть это красивое лицо, которое вот так смотрело на тебя, почти умоляюще, с какой-то такой трепетной надеждой, было совершенно невозможно. Настолько, что сердце преподавателя сделало тройной кульбит и беспомощно затрепыхалось где-то под горлом. — Это неправильно... — проговорил шёпотом преподаватель, вспоминая, что то же самое он говорил Никите в тот роковой зимний вечер, когда всё между ними завертелось и выросло в то, что они имели сейчас.       — Но ведь с Котовым тоже неправильно, — напомнил Сорокин, — Я не могу вам ничего обещать, но всегда можно попробовать. Даже не прошу вас расставаться с Котовым, вы сами решите всё потом, кто для вас больше подходит.       Да, он был готов даже на это. Делить Мироненко с кем-то и быть, возможно, не фаворитом, но всегда же можно было изменить всё в лучшую сторону. Ему нужен был только один шанс, с помощью которого он сможет занять в сердце философа большую часть, вытолкнув оттуда Никиту.       — Всего один шанс, ладно? Если ничего не выйдет, я обещаю, что не буду больше вам докучать, — парень сжал ладони Владимира Степановича, снова пытаясь заглянуть ему в лицо.       Это было глупо, отвратительно, мерзко и противно. И не сама ситуация, а то, что Мироненко засомневался. Впервые с тех пор, как в его жизни появился Никита, мужчина засомневался. И, чёрт возьми, он хотел этого. Он хотел этого смазливого паренька, который сейчас сидел напротив него, хотел попробовать, какой он, потому что все те вечера, которые они провели вместе, обсуждая даже нудную философию... С Никитой такого не было никогда... И, может, он действительно сделал не тот выбор? Может, Никита — это всего лишь роковая случайность, а он держится за неё, как за последнюю соломинку?..       Преподаватель сглотнул, понимая, что парень ждёт ответа, но так и не смог сказать то, что должен бы, то, что было бы правильно.       — Извини... Мне нужно идти, — преподаватель поспешно вскочил, подхватывая статью и выскакивая из кафе, даже забыв расплатиться, забыв вообще обо всём на свете, ненавидя себя за то, что он сбегает вот так, не в силах что-то с собой сделать и оставляя бедного Сорокина там одного, наедине со своими мыслями.       Весь вечер мужчина не находил себе места бродил по квартире из угла в угол, ставил чайник и забывал сделать чай, включал телевизор и не видел, что происходит на экране.       А в восемь он понял, что другого выхода нет.       «ул. Лермонтова, 45/15. Приезжай сейчас».       Не веря своим глазам, Кирилл тут же собрался и поехал по указанному адресу, понимая, что трясёт его не шуточно. То ли от эмоционального перевозбуждения, то ли совсем не от эмоционального, то ли просто от нервов. А нервничал он неслабо, руки дрожали как сумасшедшие, что парень не мог даже нормально расплатиться за проезд.       Остановившись на несколько минут во дворе нужного дома, Сорокин задумчиво смотрел впереди себя. Если он правильно понимал, то сегодня у него будет первый в жизни секс с человеком, который ему очень сильно нравится. И у которого уже есть отношения… О последнем пункте Кирилл предпочитал не думать, он тряхнул волосами и вошёл в подъезд, в котором как раз сломался домофон и поднялся на нужный ему этаж, чтобы, чуть помявшись, позвонить в дверь и замереть в ожидании.       Мироненко вздрогнул от звонка так, будто и не ждал никого. Уже подходя к двери, он только успел подумать, что даже не оделся, а всё также был в своих серых спортивных домашних штанах, с открытым торсом и босиком.       Заглядывая в глазок так, будто это мог быть кто-то другой, философ успел подумать, что совершает чудовищную, непоправимую ошибку, и открыл дверь.       Не говоря ни слова, Владимир Степанович чуть отступил в сторону, позволяя парню пройти внутрь, медленно и тщательно закрыл дверь, а затем обернулся к парню. Долго и пристально посмотрев в глаза, мужчина приблизился и поднял за подбородок его голову, прикрывая глаза и склоняясь для поцелуя — медленно, мучительно медленно, мысленно возводя и тут же сметая на своём пути сотни преград, до тех пор, пока не коснулся своими губами губ парня.       Кирилла затрясло ещё сильнее, он хотел было вцепиться в плечи мужчины, но сначала постеснялся дотрагиваться прям так сразу до обнажённого торса и просто замер, всё ещё мелко дрожа. Приоткрыв чуть сильнее рот, парень стал отвечать на поцелуй, отчаянно жмурясь и пытаясь поверить, что это совсем не сон и что ему не придётся с утра тоскливо вспоминать произошедшее. Отступив на пару шагов назад, чтобы упереться спиной в стену и вцепиться в неё пальцами, Сорокин лишь сильнее задирал голову, окунаясь в головокружительный поцелуй полностью.       — Тшшш... — тихо подул ему прямо в губы преподаватель, сам не смея открыть глаз, придерживая лицо со столь непривычными чертами обеими руками, пожалуй, больше для того, чтобы не утратить связь с реальностью, чем на самом деле поддерживая. Он чувствовал, как мелко трясло парня, и сам всеми силами старался не уподобиться ему. — Я не сделаю ничего, чего ты не хочешь… — проговорил хриплым шёпотом, одновременно и страстно желая, чтобы парень отказался, ушёл, забыв это всё и удержав преподавателя от измены, и ни в коем случае не передумал, так как идеальная гладкая кожа, такая бархатная на вид, настолько отличалась от кожи Никиты, что больше и представить себе сложно.       — Я хочу, правда, — проговорил Кирилл, тоже срываясь в хрипотцу, — Просто у меня, — он отчаянно краснел и сильнее цеплялся в стену, всё ещё не открывая глаз. Так было легче признаваться, — Я ещё никогда не занимался сексом. С девчонками у меня никогда не срасталось, а с парнями как-то тоже не выходило, — выпалил он почти на одном дыхании и всё же несмело приоткрыл глаза, заворожённо смотря в такое непривычное лицо преподавателя, такое близкое, что рука сама невольно поднялась, и Сорокин прочертил невидимые дорожки кончиками пальцев по щеке мужчины.       Мироненко так и не открывал глаз, стоя сейчас без очков, чувствуя обнажённой грудью тепло, исходящее от парня, и пытаясь унять бешено бьющееся сердце.       — Это больно, — сказал преподаватель, глубоко вздохнув и сглотнув. — Это очень больно, — добавил, пытаясь напугать парня, заставить образумиться и бежать, пока всё не зашло слишком далеко, но умом понимая, что всё уже зашло.       Почувствовав пальцы на щеке, ресницы Владимира Степановича затрепетали, и он снова сглотнул, отпуская лицо парня и теперь положив руки ему на плечи.       — Я знаю, но я хочу и я готов, — Сорокин не был похож сейчас на ребёнка, у которого главное было «хочу», он полностью отдавал себе отчёт в действиях, понимая, что даже после секса Владимир Степанович может не быть с ним. Но ему нужно было сделать, потому что он твёрдо был уверен, что хотя бы впервые нужно спать с тем человеком, которого любишь. А Мироненко он любил, тут Кирилл даже не сомневался.       Запрокинув голову, парень продолжил изучать взглядом лицо философа, следуя за взглядом пальцами, обводя каждое очертание.       — Вы очень красивый, знаете?— прошептал он, не в силах сказать это громче.       Мироненко только хмыкнул, качая головой, и прошёлся руками по груди, с громким звуком расстёгивая молнию коротенькой кожаной курточки парня, и тут же проскальзывая под неё, обнимая парня за талию и целуя снова, теперь уже более настойчиво, пытливо, мягко массируя его гладкие, нежные губы своими, чувствуя его запах — лёгкие свежие молодёжные духи и в тон им шампунь, — теряя от этого всего голову с каждым моментом всё больше и больше.       Никита никогда не говорил ему, что он красив. Ни единого раза. От Никиты он слышал только подколки о старости — ни больше, ни меньше.       И сейчас эти открытия, которые заставлял его делать Сорокин, словно хирургическим скальпелем проходились по сердцу преподавателя, заставляя зажмуриться и ещё сильнее прижимать парня к стене, притиснуться к нему всем телом, вдавливаясь бёдрами в его бёдра.       Тихо выдыхая через раз в рот преподавателю, Кирилл снова жмурился, опуская руку с лица чуть ниже и неуверенно зарываясь ей в чёрные волосы мужчины, несмелым движением притягивая его к себе ближе. Чувствовать такое желанное горячее тело философа и не иметь возможности к нему прикоснуться — было слишком для Сорокина и он, не выпутывая пальцев одной руки из волос Мироненко, другую поднял и лёгкими движениями провёл по обнажённому торсу, словно пробуя на ощупь. Кожа у мужчины была гладкой и тёплой, почти обжигающей, и трогать её было крайне приятно, поэтому спустя пару мгновений Кирилл уже полностью положил ладонь на грудь преподавателя, ещё раз слабо выдохнув ему в рот.       Мироненко не сдержался и глухо застонал, чувствуя, как конвульсивно дёрнулись мышцы груди от прикосновения, толкнувшись бёдрами в его бёдра и прерывая поцелуй. Он тревожно глянул в глаза парня своими потемневшими от возбуждения глазами, желая отыскать там хоть тень сомнения, хоть что-то, что могло бы его остановить, но встретил только удивлённо-восторженный взгляд и всё ту же сладкую дрожь возбуждения.       Ещё раз глубоко вздохнув, преподаватель сглотнул и одним рывком поднял парня, заставляя обхватить себя ногами поперёк талии и поддерживая одной рукой под зад, а второй — за спину. Кирилл оказался намного легче Никиты, к которому настолько привык Мироненко, так что его вес практически не ощущался.       Снова поцеловав парня нежно в подбородок, Владимир Степанович медленно понёс его в спальню, понимая, что назад пути нет.       Цепляясь за плечи и шею, Кирилл глубоко дышал, распахнув глаза и рассматривая рефлекторно обстановку. Оказавшись на кровати, он судорожно сглотнул, смотря на мужчину, но не выпустил изо рта ни звука. Не хотелось, чтобы Мироненко подумал, что он не хочет или не готов, не хотелось, что подумал, что Сорокин хочет сбежать. Нет, совсем нет. Ему было страшно, но всем же бывает страшно в первый раз? Вот и Кирилл не был исключением. Он чутко следовал за движениями философа, стараясь угодить по всем, абсолютно во всём, чтобы не было ни единой причины бросить его и вернуться к Котову.       Философ усадил парня на кровать, чуть улыбнувшись, желая как-то подбодрить и расслабить парня. Медленно стянул с него куртку, одновременно целуя в шею топко и тихо нашёптывая.       — Не бойся. Всё будет хорошо... Тебе неприятно?.. — вопрос был риторическим, но мужчина целенаправленно заставлял Сорокина концентрироваться на своих ощущениях, чтобы не было так страшно.       Он провёл руками по его шее, плечам, предплечьям — до самых кистей рук, переплёл с ним пальцы и поднял руки вверх, удерживая теперь оба запястья одной рукой, а второй медленно поднимая кофту, проводя кончиками пальцев по боку и внимательно наблюдая за реакцией парня.       Одновременное возбуждение, как от того, что предстоит то, что он никогда не пробовал, так и сексуальное, в конце концов, его сейчас раздевает любимый человек, и Кирилл видел, что Мироненко старается быть аккуратным и нежным, чтобы не напугать его сильнее. Но парень пока перестал бояться, он чувствовал себя неуверенно, не совсем в своей тарелке и совершенно неопытным, что было, конечно, правдой, но ему бы хотелось знать, что надо делать и делать это. До жути хотелось сделать Мироненко приятное, но кроме как ответных поцелуев и мягких поглаживаний груди, когда его руки всё-таки отпустили, он ничего не мог сделать. Опуститься вниз, к ширинке преподавателя было ещё всё-таки страшно, поэтому Сорокин пока только послушно поддавался всем действиям мужчины.       Владимир Степанович стянул с парня кофту и снова поднял его лицо за подбородок, мягко целуя, проводя горячими ладонями по плечам, спине, снова поднимаясь к шее и медленно наклоняя Сорокина, придерживая за спину и заставляя лечь. Поцеловал нежно подбородок, опускаясь ниже, проводя языком по шее и прочерчивая извилистую тропинку по груди, прихватывая зубами сосок, слегка оттягивая, а потом мягко его посасывая, в то время как руки ловко и незаметно расстёгивали ширинку.       Кирилл медленно, но верно плавился. Даже не столько от ласк, а от того, что эти самые ласки дарил никто иной, как Мироненко. Он, кажется, пару раз даже тихо простонал, краснея и впиваясь в плечи философа пальцами, не желая его отпускать. Ему казалось, что если он отпустит мужчину, то всё закончится, то он очнётся ото сна и тогда уж точно никогда не сможет быть рядом с преподавателем.       Мироненко только улыбнулся, возвращаясь на миг к его губам:       — Тшшш, всё хорошо... Я рядом... — он заглянул в глаза парню, проводя руками по бокам, по его животу и груди, просовывая под него ладони прямо в штаны, положив на ягодицы, а потом и медленно стягивая одежду вместе с бельём.       Стараясь никак не напрягаться от прикосновений, которые одновременно и будоражили, и пугали своей неизвестностью, Кирилл шумно дышал, прогибаясь, чтобы с него было удобнее снимать оставшуюся одежду. Оставшись совершенно обнажённым, парень снова шумно вздохнул и судорожно сглотнул, но не проронил ни слова, только стиснул плечи преподавателя сильнее и выдавил слабую улыбку.       Мироненко снова стал целовать парня, одновременно поглаживая кончиками пальцев обнажённые бёдра, проходясь по колену, а возвращаясь уже по внутренним сторонам бедра.       Всё это было так непривычно: такой кроткий и нерешительный Сорокин после пылкого и неуёмного Котова — от этого кружилась голова, сбивалось дыхание, а сердце пропускало удары.       Постепенно добравшись до паха Сорокина, философ мягко накрыл ладонью возбуждённый член, давая парню привыкнуть к чужим рукам на своём теле и ожидая реакции.       Чуть заметно вздрагивая, Кирилл распахнул шире глаза и смотрел пару секунд на преподавателя, а потом решил, что проще будет, если глаза будут всё-таки закрыты. Опустив веки с дрожащими ресницами, молодой человек всё-таки отпустил плечи мужчины, но вместо этого вцепился в покрывало, которым была накрыта кровать. Дыхание сбивалось совершенно невольно, а чужая рука на собственном теле не давала покоя, возбуждая ещё больше. Сорокин чуть-чуть заёрзал, стесняясь сказать, чтобы Владимир Степанович продолжал и делал более резкие движения.       Мироненко слегка улыбнулся, целуя закрытые глаза и проводя кончиками пальцев по стволу возбуждённого органа. Так странно было не слышать Никитиных: «Да трахни меня уже! Что ты медлишь!..» Всё было странно, всё было совсем другое: на вкус, на цвет, на запах... Даже тёмные волосы, которые резко контрастировали с белоснежной наволочкой подушки.       — Тебе нравится?.. — проговорил преподаватель в самое ухо парня, желая услышать хоть что-нибудь.       Он аккуратно взял его член в кольцо пальцев и легонько провёл пальцами вверх-вниз на пробу.       Кирилл дёрнулся от голоса мужчины гораздо более ощутимо, чем от его прикосновений. Потом он медленно открыл глаза и повернул голову, чтобы посмотреть в лица философа и также медленно кивнуть, едва слышно шепча:       — Нравится.       Голос срывался в хрипотцу и Сорокин совершенно не мог его контролировать. Он с трудом отцепил руку покрывала и снова дотронулся до лица Владимира Степановича, глядя на него немного затуманенными глазами и почти незаметно, но от этого не менее нежно улыбаясь.       Владимир Степанович приблизился к его уху, обводя по кругу раковину языком и одновременно проводя под обнажённой теперь головкой члена большим пальцем, прошептал хрипло:       — А так?.. — все вздрагивания Кирилла оседали приятной тяжестью у философа внизу живота, но сорваться и сейчас же войти, как в Котова, не хотелось. С Никитой всё и всегда происходило настолько быстро, что Мироненко сам удивлялся, как он успевает так быстро возбуждаться?.. С Кириллом всё было совсем иначе, мужчине хотелось видеть, как постепенно он будет раскрываться, как перестанет бояться и сдерживаться, и только тогда, когда Сорокин действительно будет готов...       — Не сдерживайся. Расслабься и отпусти себя, — проводя языком по шее, проговорил преподаватель, снова проезжаясь по стволу вниз и теперь мягко сжимая его мошонку.       Кирилл тихо простонал, почти неслышно, потому что стеснялся звука своего голоса, потому что пока ещё было немного страшно, но он старался послушно расслабиться и даже перестал цепляться и второй рукой в покрывало. Лишь снова закрыл глаза, глубоко дыша и невольно двигая бёдрами, чтобы толкнуться в руку мужчины и запрокидывая голову чуть назад, давая больше простора для действий у шеи. Всё выходило на чистом инстинкте, так как было одновременно и приятно, и страшно, и необычно, и хотелось уже большего, но сказать об этом было совершенно невозможно, поэтому парню приходилось лишь немного двигать бёдрами и, распахнув рот, неслышно постанывая вперемешку с шумными выдохами и иногда прикусывая губы до боли, чтобы не терять голову совсем.       — Вот так, мой хороший, — хрипло наставлял Мироненко, чуть сжимая руку и проводя по члену сильнее. Потом он отстранился на секунду, дотягиваясь до тумбочки, доставая смазку и выдавливая холодный гель себе в ладонь, согревая и теперь снова проводя рукой по всему члену, по мошонке и скользнув указательным пальцем между ягодиц. — Расставь ноги, — скомандовал мужчина, слегка прикусывая кожу на шее парня.       Снова напрягшись, Сорокин помедлил, застывая на несколько секунд, но потом послушно чуть развёл колени. Может недостаточно, может, не так, как надо, но пока его хватило только на это. Он знал, как происходит секс между мужчинами и знал, что для новичка это не самое приятное действо поначалу, да и Владимир Степанович предупреждал, но он сам этого хотел и показывать сейчас, что не готов было бы верхом глупости с его стороны, хотя палец, скользившей между ягодиц никак не помогал расслабиться ещё сильнее, несмотря на то, что Кирилл силился изо всех сил. В конце концов, он просто равномерно задышал, как будто восстанавливал дыхание после пробежки и, наконец, смог почувствовать, что мышцы размякли ещё больше, как и требовалось от него.       Мироненко же не спешил вторгаться в парня, просто скользил пальцем между ягодиц, давая привыкнуть к ощущениям, а потом снова вернулся к его члену, теперь уже двигая рукой более настойчиво, лаская скользкий орган по всей длине и уделяя больше внимания головке.       — Скажи, как ты делаешь это сам?.. — хрипло шептал на ухо Мироненко, посасывая мочку уха и прикусывая слегка, оттягивая. — Помоги мне сделать тебе приятнее, — преподавателя страшно заводило смущение парня, ему нравилось, как он смущался, и ему хотелось, чтобы тот говорил своим севшим голосом, превозмогая себя, раскрываясь ещё больше.       Сорокин отчаянно покраснел от таких вопросов. Показать, как он мастурбирует? Да он со стыда сгорит прежде, чем начнёт.       — Я не… Я не могу, — качнул он головой, — Мне и так приятно. Продолжайте, пожалуйста, — прошептал он. Если бы он сейчас мог нормально мыслить, то, наверное, удивился бы, что неизменная вежливость, вложенная в него с детства, даже в такой ситуации не подвела. Да что говорить, он даже не мог перейти на «ты» с человеком, с которым собирался переспать, точнее уже спит.       — Кирилл... — страстно выдохнул преподаватель ему на ухо, толкнувшись возбуждённым членом в бедро, — я не железный и не смогу терпеть долго, когда со мной в постели лежит такой соблазнительный молодой человек. А ты себе и представить не можешь, насколько, чёрт побери, ты сейчас соблазнителен, — мужчина продолжал ласкать его член, постепенно увеличивая темп, пробуя под разными углами и прислушиваясь к реакции парня. Он сжимал член сильнее у головки, обводил её по кругу, проскальзывая пальцем в дырочку, и снова начинал двигать рукой, более интенсивно. Затем второй рукой он стал перекатывать его яйца, прикрытые тонкой кожицей мошонки, всё также ускоряя свои манипуляции с органом парня.       Сдерживать стоны, рвущиеся наружу после таких манипуляций, Кирилл уже не мог, он не успел захлопнуть рот перед тем, как выгнуться на кровати и податься в ладони Владимира Степановича, дрожа всем телом уже от нетерпения.       — Тогда, — опускаясь снова на постель и чувствуя взмокшей спиной всё то же мягкое покрывало, парень открыл глаза, но всего только на мгновение, потому что не мог смотреть на такое необычно возбуждённое лицо преподавателя. — Тогда, может быть, уже можно?— закончил он сдавленно.       Мужчина хрипло рассмеялся, утыкаясь губами ему в висок.       — Тихо, мой хороший... Подожди ещё немножко, — в планах Мироненко было довести парня практически до оргазма, и только потом уже переходить к более решительным действиям, что, собственно Мироненко и делал, продолжая ласкать его обеими руками, заставляя содрогаться всем телом и стонать.       Стоны. Преподавателю казалось, что кто-то цепкими когтями раз за разом проходится по его струнами натянутым нервам, когда из парня вырывался очередной еле сдерживаемый стон. Владимир Степанович инстинктивно толкался ему в бедро через тонкую ткань белья и спортивных брюк, скользя губами по лицу и тихо, низко повторяя его стоны.       Кирилл лишь продолжил кусать губы, не настаивая. Мироненко более опытный, он лучше знает, что и как делать. Сейчас парню было явно не до анализа действий преподавателя, он плавал в каком-то океане наслаждения, потому что руки мужчины действовали именно так, как надо, доводя его почти до края, где он соображать не мог нормально, мысли все утекали в никуда и были только руки и губы философа, кажется, они были везде и хотелось всё больше и больше их чувствовать, и никогда не прекращать это ощущение.       В какой-то момент он выгнулся ещё раз и с протяжным, почти жалобным стоном кончил, зажмуриваясь ещё сильнее от чувств, нахлынувших на него и снова стискивая пальцами покрывало, сминая его настолько, что оно задралось и открыло простыни. Но Сорокин этого не видел, он всё ещё приходил в себя, тяжело дыша и даже не в силах открыть глаза. Это был слишком сильный оргазм, а ведь Владимир Степанович использовал только руки, что же с ним будет, когда тот войдёт в него?       В тот самый момент, когда парень начал кончать, Мироненко скользнул пальцами внутрь, сразу двумя, воспользовавшись тем, что мышцы расслаблены и интенсивно трахая, моментально находя простату и теперь целенаправленно затрагивая бугорок, расставляя немного пальцы, присоединяя третий и сам уже еле сдерживаясь, срываясь в хриплые стоны, сжав зубами щёку парня и жмурясь, пытаясь сдерживаться из последних сил.       — Хочешь меня?..       — Очень, — выдохнул Кирилл, находя руками лицо мужчины и притягивая к себе, не сильно, но настойчиво, почти просяще, для поцелуя. Очень нежного, парень сначала обхватывал верхнюю губу, потом нижнюю и медленно, словно всё ещё нерешительно лизнул обе языком, прежде чем также не спеша проникнуть языком в рот, задевая нёбо и скользя по нему такими же нежными, неторопливыми движениями. -Очень хочу, — выдохнул он в поцелуй, раскрывая, наконец, глаза и немного улыбаясь, говоря, что теперь он точно готов.       Мироненко с рыком набросился на губы парня, сминая их в страстном поцелуе, отвлекаясь всего на момент, чтобы мигом стянуть с себя штаны и бельё, и тут же устраиваясь между ног парня, скидывая его ноги себе на талию и входя в него одним плавным, размашистым движением, до самого основания, с протяжным стоном и искажённым от удовольствия лицом.       Застыл, упираясь руками в кровать по обе стороны от парня, закусив губу и выравнивая дыхание, привыкая к горячей тесноте внутри Сорокина и собирая всю волю в кулак.       Кирилл протяжно застонал, болезненно морщась. Это действительно было больно, не смотря на то, что он был подготовлен, расслаблен и готов к боли. Но всё-таки не к такой, она была слишком острой, что парень вцепился в преподавателя, закусывая с силой губу, чтобы не издать сдавленного хныканья и сдержать неожиданные слёзы, жмурясь что есть силы. Болезненные ощущения постепенно проходили, притупляясь, и тогда Сорокин смог выдохнуть, так как до этого он старался даже не дышать лишний раз, и открыть глаза со слипшимися ресницами от выступивших слёз.       — Прости, — шептал преподаватель, целуя его щёки и мокрые глаза, — прости... я говорил... Прости, пожалуйста, — он обнял парня за плечи, целуя всё лицо, закушенную губу, и постепенно начал двигаться: сначала несмело, где-то глубоко внутри Сорокина, еле-еле, реагируя на каждое его болезненное вздрагивание, на каждый судорожный вздох.       — Потерпи, маленький мой... Всё будет хорошо... Сейчас всё пройдёт, расслабься только, — не переставал нашёптывать мужчина парню на ухо, постепенно двигаясь всё смелее.       — Всё хорошо, правда, — ответил Кирилл, не отпуская и не давая отстраниться мужчине, потому что снова казалось, что стоит перестать ощущать тепло его тела, как всё прекратиться. Он спрятал лицо, упёршись лбом, приподняв чуть голову, в плечо Мироненко и старался действительно расслабиться. Вскоре парень и правда почувствовал себя лучше, философ заскользил в нём легче, мышцы почти не сокращались, и Сорокину внезапно стало так хорошо. Не от самого секса, а от близости мужчины, от того, что он внутри него, что он так тесно с ним переплетён, что сейчас они настолько друг с другом связаны, не просто сексом, а чем-то ещё, запредельным и не поддающемуся описанию.       Мироненко двигался в нём плавно и медленно, так, как никогда не получалось с Никитой, который всё время как будто торопился куда-то, а философ еле поспевал за ним...       Нашёптывая какие-то ласковые слова на ухо парню, позволяя себе ту роскошь нежности, которой так не хватало с Никитой, преподаватель терялся в ощущениях: так тесно, жарко и сладко внутри, так трепетно снаружи...       — Господи, какой ты нежный, — простонал философ на ухо парню, прижимаясь губами куда-то под ним и продолжая балансировать на той же трепетно-будоражащей волне неописуемого, шёлкового удовольствия.       Кирилл ничего не отвечал, он просто наслаждался тем, что эти ласковые слова достаются сейчас ему, что все эти мягкие поцелуи и поглаживания все его, до последнего движения и вздоха преподавателя и этим можно упиваться до смерти. Парень многое бы отдал, чтобы этот момент никогда не заканчивался, он бы всё отдал, чёрт возьми! И он нисколько не жалел, что всё это происходило, пусть и может закончиться не так, как того хочет Сорокин. Но… Но ведь то, что сейчас говорит Владимир Степанович не просто трёп во время секса? Таким голосом просто нельзя лгать и Кирилл ни за что не поверил бы, скажи ему, что это так.       Мироненко плавился от ощущений, от того, что происходило, от самой ситуации и прекрасно понимал, что кончит сейчас не столько от того, что происходит сам секс, а от всей этой невыносимой нежности, сладости и необычности.       Содрогаясь всем телом, мужчина довольно громко застонал, делая несколько резковатых толчков, и, крепко зажмурившись и сдавленно вскрикнув, кончил куда-то глубоко в Кирилла.       — Владимир Степанович, — парень первым подал голос. Он не получил разрядки, он даже не был возбуждён, ему было просто хорошо. Так хорошо, что душу дьяволу продать можно, — Вы… Знаете, — Сорокин так и продолжал лежать под мужчиной, смотря в его уже более спокойное лицо и продолжая нежно улыбаться, гладя преподавателя по щеке, — Мне кажется, что я вас действительно люблю, — выдохнул Кирилл.       Он понятия не имел, какая реакция будет на его признание, но чувствовал, что если не скажет сейчас, то не сможет никогда. Момент был слишком подходящий.       Мироненко судорожно вздохнул, чувствуя такое отвращение к себе, что и словами нельзя было описать.       — Ты... тебе просто семнадцать, это весна... — он сам прекрасно понимал, что отговорки слишком глупые, слишком ничтожные, и то, что произошло сейчас — намного больше, глубже чем секс... Но даже в такой момент единственное, о чём он мог думать — это Никита. И то, что он его предал.       — Нет, — покачал головой парень, всё ещё не шевелясь, — Или в сентябре тоже весна была? Я совершенно серьёзен, я не шучу с такими вещами, — продолжил говорить Кирилл, — Или вы думаете всё про Котова?— заглянул он в глаза мужчине. — Он вам хоть раз говорил, что любит вас? Сколько вы встречаетесь? За это время он хоть раз говорил вам, что любит вас?       Странно было вести такие разговоры сразу после секса, но откладывать было невозможно.       Мироненко поспешно слез с парня, одеваясь и моментально закрываясь, чувствуя, что каждый вопрос парня бьёт его наотмашь похуже всяких ударов. Он подошёл к окну, отворачиваясь и скрещивая руки на груди, хмурясь и стараясь сглотнуть комок в горле, который буквально душил и не давал вздохнуть. Он не мог ничего ответить, потому что парень был прав. За все полгода отношений ни разу, ни единого разу не было даже намёка на признание. И если раньше ему удавалось всё это прятать в себе как можно глубже, то сейчас Кирилл явился катализатором всех тех раздумий, которые только и ждали того, чтобы с новой силой наброситься на истерзанную сомнениями душу преподавателя.       Сорокин тоже встал и начал одеваться, приглаживая волосы и только блестящие глаза с румяными щеками выдавали его с головой.       — Я пойду, — вымолвил он. — И позвоню вам завтра, хорошо?       Парень видел, что смог ввести объект своей страсти в смятение и направить мысли в нужное русло для Кирилла, а значит он был ещё на один шаг ближе к цели, а значит Владимир Степанович вскоре будет шептать ласковые слова только ему.       Как только парень ушёл, Мироненко быстро надел джинсы и первую попавшуюся рубашку, накинул куртку и выпустил запертого всё это время на кухне Лорда. Тот завилял радостно хвостом, стуча когтями по полу и повизгивая от долгого сидения в одиночестве.       — Гулять, Лорд, пойдём гулять, да, мальчик? Проветримся, подумаем...       Они вышли на улицу и уже через несколько минут были в парке по соседству. Наблюдая, как Лорд носом что-то вынюхивает в траве, философ набрал заветный номер.       — Я когда-нибудь говорил тебе, какой ты у меня красивый?.. — выпалил сразу же, как Котов взял трубку.       Никита, сидевший в это вечер в баре вместе с парой одногруппников и вышедший из шумного помещения сразу, как увидел, кто ему звонит. Слегка ошарашенный фразой, он сначала удивлённо сморгнул, а потом как-то сразу напрягся. Потому что он прекрасно знал, что такие эмоциональные порывы были у Мироненко только тогда, когда что-то происходило. Что-то плохое и неприятное.       — Что случилось?— спросил он без обиняков, стараясь сдерживать беспокойство в голосе, делая голос как можно более прохладным и беззаботным.       — Ты очень красивый, Никита. Очень, — говорил преподаватель всё тем же сдавленным голосом, надеясь, что Никита почувствует, поймёт, как надо среагировать, ведь между ними всё не просто так, у них — всё настоящее, и это семнадцатилетний провокатор неправ, и сейчас, именно сейчас Котов раскроется и покажет, что чувствует на самом деле.       Парень напрягался ещё сильнее, чувствуя, как мышцы сковываются, а в голове проносятся мысли одна хуже другой. Он совершенно не понимал, что происходит, почему сейчас Мироненко в какой-то горячке повторяет одно и то же и чего он хочет. Он знал только одно — ему нужно со всем этим разобраться, как можно быстрее, чтобы внести в ясность в происходящее и перестать нервничать.       — Я приеду. Сейчас. И мы поговорим.       Мироненко расхохотался, чувствуя, как из глаз сами собой катятся слёзы.       — Я так и думал. Не надо, Никита, всё хорошо, — проговорил преподаватель слегка дрожащим голосом, доставая сигареты и понимая, что именно здесь, именно сейчас рушится вся его жизнь. — Всё хорошо, Никит, отдыхай, — сказал напоследок преподаватель, вешая трубку.       Домой этой ночью он так и не вернулся. Он и сам не знал, сколько просидел в том парке на скамейке, выкурив всю пачку, а потом пошёл и надрался в первом попавшемся баре. Телефон он выключил сразу же, а домой попал только на рассвете.       В двери его ждала записка от Никиты, в которой он просил перезвонить, но Мироненко так и не позвонил. Ему нужно было время, чтобы всё обдумать.