Другая сторона Голодных игр

«Я Финч Эберти. Пятнадцать лет.» Слова безучастно-ровной строкой легли на бумагу. Ещё пару дней назад я бы на этом остановилась. Но близость её пробудила во мне слепое, жадное желание сохранить свою жизнь. Маячила лишь прозрачная уверенность, что на бумаге будет моё имя. Тогда и жизнь надо сохранить на бумаге, по-старому, дорогими сине-фиолетовыми чернилами, специально украденными вместе с ручкой. Эта россыпь бумаг останется лежать здесь, я положу её на пороге, под ногами, чтобы первый вошедший как следует на ней потоптался. «Всё время живу в ожидании, что в дверь постучат люди в неприятной тёмно-зелёной форме — Надзор за несовершеннолетними, чьё дело — забирать беспризорников в приюты. Но им не добраться до меня, пока жив человек, которому давно стоит умереть. Моя мать. Насколько знаю, она не работает и сильно пьёт. Откуда у неё деньги — загадка. Но это никогда не было интересным; до недавнего времени я жила с дедом. Он был учёным, настоящим, вечно ставил эксперименты, что-то разрабатывал, просчитывал. Всегда говорил, что у меня есть талант, что надо не потерять его, обязательно поступить в институт, где он работал. Возможно, это правильно… В школе по математике я лучшая, но этого абсолютно недостаточно. Он-то разбирался во всём, особенно в химии. Ох, когда дед рассказывал о чём-нибудь из своей работы, это казалось таким фантастически-нереальным, мой мозг тогда ещё не мог это воспринять, витая в загадочных формулах и законах. Теперь уже растеряна часть той таинственности, появился скелет, знания основ, многое прочитано, вот только некому об этом сказать. Своими разработками он собирал деньги на поступление и первый год обучения. Самое последнее изобретение было, как я поняла, особая омолаживающая сыворотка для кожи на основе экстракта морника, который, как оказалось, в нужной концентрации обладает регенеративной функцией, что-то подобное давно требовали из Капитолия, но токсичность ягод требовала предельной аккуратности в дозах, поэтому разработка шла медленно. Иногда самые удачные разработки дедушка проверял на мне. Например, устойчивость к холоду за счёт ускоренного метаболизма и пониженной возбудимости колб Краузе в коже. Устойчивость действительно работает, при -10 я могу спокойно ходить в футболке, а вот более низкие температуры на меня плохо влияют, если я не очень тепло одета. Но основной его специализацией была токсикология. Полка над его кроватью ломилась от профильной литературы о ядах, лекарствах и противоядиях.» У меня не осталось его фотографий, которые бы хорошо легли на эту страницу, — дед, легко управлявшийся со сложной электроникой: микроскопами, спектрофотометрами и центрифугами, испытывал сбивающее с толку оцепенение перед обычной камерой, щурившейся на него своим чёрным глазком, и отказывался сниматься. У меня не осталось, кажется, почти ничего материального. Книги пришлось продать два месяца назад. Я шла из школы к дому, первородной крепости нормального человека, но мой сейчас выглядел картонной поделкой ленивого ребёнка, покорно ожидающей уничтожения своим капризным создателем. Нога соскользнула в яму, и я растянулась на земле, да так, что мой нос был в нескольких сантиметрах от высоковольтной линии. Дистрикт был вообще весь изрезан сетью проводов. Ведь, помимо научных исследований, тут добывалась электроэнергия для Капитолия. Повсюду уродливыми техногенными грибами выскакивали подстанции, катушки, счётчики, стремились в небо бесконечные хребты ЛЭП, тянущиеся далеко за горизонт, не бывало тишины. И ночью и днём вся сеть гудела, как осиное гнездо. Насекомые лезли сквозь щели в окна, двери, вползали в уши, невыносимо жужжали, сводя с ума, дробя мозг, вбуравливаясь в него своими дрожащими жалами. Проезжающие в дальние Дистрикты не останавливаются в Пятом, лишь бы не находиться в шумовом загрязнении. Тут меня осенило, откуда взялась эта яма. — Фил, а ну-ка иди сюда! Немедленно! С заранее виноватым тявканьем откуда-то из-за угла появился поджарый лис с аккуратной острой мордой и вечно виноватыми глазами. Да, вот одна память о дедушке, бесконечно живая и потому так же преходяща, как и мои воспоминания, пока они не умерли, осев на бумаге — подарок на моё тринадцатилетие. Дед принёс его из института — подопытное лабораторное животное, но он уговорил их отдать лисёнка взамен на новую чистую линию модифицированных белых мышей. Он вообще любил звать меня Лисой из-за моих рыжих волос, а с появлением Фила стал звать ещё и мамой-лисой. Когда лис подошёл ко мне, я огрела его по ушам и замахнулась ещё раз, но он состроил такие невинные и грустные глаза, что рука невольно опустилась. — Пойдём, копатель, я принесла еду. Услышав столь радостное и нечастое слово Фил стрелой полетел к дому. Войдя домой, я бросила лису кусок мяса. Он, прижав уши, уволок его под дряхлый деревянный стол и начал жадно грызть, давясь полусвернувшейся кровью. Я села на набитый чем попало матрас, служивший мне постелью, и продолжила писать: «Увы, на поступление в институт дедовых накоплений не хватило, но я их отложила и беру только в самые тяжёлые дни. Поскольку в тот день, когда я не застала его дома, он оставил мне записку: «Дорогая моя Лисичка, Помнишь сыворотку, я тебе её показывал? Чудовищная ошибка. Расчёты, производство — пока установить не представляется возможным. Погиб один капитолиец. Они во всём винят меня и пришли за мной. Не пытайся меня найти. Деньги я спрятал под подстилкой Фила, не трать их зря, помни, для чего они нужны. Советую идти давать уроки математики. Твой дедушка, прощай» Эту записку, затёртую почти до дыры, вложила меж листов. Тогда я послушалась совета и с тех пор перебиваюсь тем, что изредка даю дополнительные уроки олухам, родители которых считают деньги чуть меньше остальных. Платят, конечно, копейки, но чтобы нам с Филом худо-бедно прокормиться, хватает. Я посмотрела на свои пальцы, вздрогнув: руки нервно подёргивались, грозя выронить ручку и залить чернилами весь наивно-искренний труд. Но надо было двигаться дальше, и я с трудом вывела, шевеля языком в абсолютно пустынном рту: «И тут мой взгляд упал на календарь. Близилась Жатва. Это слово… В груди сплёлся тугой противный ком, мешающий дышать.» Нужно было срочно отвлечься, поэтому следующий абзац вышел таким: «Я воровала и ворую до сих пор. С крылец, с прилавков. Продукты в основном. Но вид кошелька, беспечно высунувшегося из заднего кармана, рождает такой щемящий охотничий азарт, что подрагивающие в предвкушении руки уже не остановить. На первый такой трофей я купила пару добротных кожаных перчаток. Главное искусство хищника — двигаться бесшумно, оставляя как можно меньше следов. Эта чёрная кожа — подушечки лап, осторожно крадущихся к вожделенной добыче. Не люблю их снимать, отчего местами материал потерял свой лоск, истёрся. Но это уже такая въевшаяся привычка, что без перчаток руки кажутся мне нелепо бледными, маленькими и немощными. (Примечание для Надзора) Ниже будет список некоторых украденных вещей, представляющих особенную ценность для их владельцев, и известные мне адреса сбыта краденного на востоке Дистрикта-5: 1) Орден за боевые заслуги времён Великой войны между Дистриктами 2) Капитолийская музыкальная шкатулка ручной ра…» Я оборвала лист, мысленно заигрывая с Надзором: вдруг их заинтересует короткий воровской очерк, если они хоть пару секунд потратят на поиски утраченной части, то моя шалость удастся, я расхохоталась, подзывая к себе облизывающегося Фила и шутливо подхватывая вмиг потяжелевшего от еды зверя на руки.