Ночь. Улица. Фонарь.

Первоначально масштаб трагедии до нас не доходил. В нашем неукротимом партнёрстве уже бывали случаи, когда при пересчёте нашей армии по головам мы приходили к совершенно разным итогам. Конечно, такие дни были несколько болезненны для нас обоих. Что до меня, настойчиво вдалбливающего напарнику светлую мысль о том, что бойцов мужского пола у нас не 19, а, скажем, 20, о том, что нам не хватит койкомест, о том, что нет, дружище, ночной обход с проверкой через 10 минут, конечно, вещь формальная и придираться никто не станет, но мы работаем не на них (плевать, что в действительности на них, не мешай размаху моей мысли и деятельности), а на себя! А тебе и мне крайне важно знать, сколько у нас подопечных! Я знал, что цифры на бумаге заронят в его душу капли сомнения. Теперь осталось показать ему спящие тела во всех комнатах и пересчитать их. Ибо я-то знал, что при моём пересчёте количество сонных парней было именно 20. Что до меня? А мне почти всё казалось увлекательным. Луна задумчиво светила в окна. Мы шли тихо, шаг в шаг, словно два шпиона. Из-за прикрытых дверей не доносилось привычного шёпота и смеха. Тишина, благословенная тишина. Они намаялись за день и сладко спят. Путём совместного пересчёта мы пришли к выводу, что их 19. По лицу напарника я понял, что ситуация действительно странная. Он был обычно более трезв рассудком, чем я, но явно не сегодня, поэтому положение дел пробуждало отчаяние в его разуме и метания в душе. Возможно, причины крылись в несвежем кефире на ужин. Интуиция услужливо подсказала мне отбросить всякий здравый смысл и опять проверить комнаты в одиночестве. Напарник испарился пить. Пока что всего лишь холодный морс. Я шёл по тёмному коридору, попутно вспоминая моменты своего прошлого обхода. Точно помню, что Максим Горький читал книгу ровно 10 минут после отбоя в качестве награды. Он соблюдал правила и по прошествии данного промежутка выключал свет. Перед тем, как закутаться в одеяло, он предлагал поговорить по душам (по его мнению это был разговор о философии, религии, политике и смысле жизни) Я любил такие разговоры, но только не тогда, когда в голове зреет большой вопрос о количестве людей и малодушная мысль на вполне определённую тему "вот бы поесть". В тот обход их было 20. Максим Горький пожелал мне удачи в борьбе с мировым империализмом и в частности с чем-то ещё, звучавшим не менее солидно. В очередной раз по коже прошёл холодок от его не по годам развитого рассудка и спокойствия. Впрочем, в эту ночь я был готов восхитится рассудку и спокойствию даже телеграфного столба. Подумал и тут же усомнился в современности своего сравнения. Вполне вероятно, что телеграф уже вытеснен с поля боя. Теперь их вышло 19. И я даже почти понял, почему. Система была нарушена тем, кто соблюдал правила усерднее всех. Комната Горького встретила меня тишиной. Лишь слегка подёргивались занавески от ветра, дующего из раскрытого окна. Три кровати из четырёх были заняты, там чернели мирно посапывающие тела. Четвёртая возмутительно пустовала. Я медленно и аккуратно заглянул за дверь. Вопреки моим ожиданиям на меня никто не выпрыгнул и не закричал. Там тоже было пусто. Кажется, я нашёл кровать 20-го. Но не самого его. Моё воображение уже успело породить копну безумных кошмаров, в которых Максим Горький уходит посреди ночи в другой корпус проповедовать на тему зачатков уголовного права Древней Руси в одних шортах, но само зрелище, появившееся перед моим внутренним взором, уже заставило меня нехило содрогнуться. Занавески опять шевельнулись. В отчаянном порыве я раздвинул их в стороны. На подоконнике сидел Максим Горький в позе лотоса и медитировал, глядя в окно. - О, друг наш! Присоединяйтесь, сударь. Вы, наверно, изрядно устали за день. Сядьте, говорю вам. Хватит бесплодно глазеть, садитесь же. Я автоматически сел на подвернувшуюся кровать, но тут же вскочил. Лежащие тела из темноты страдальчески вздохнули и единым хором взмолились. - Пожалуйста, сделайте что-нибудь, он сидит так уже почти полчаса! И разговаривает! О всяком разговаривает! А нам страшно! Максим Горький оживился и перевёл взгляд с звёзд на меня. - Неужели правила запрещают мне медитировать? Мой молчаливый и ошарашенный вид был ему ответом. - Жаль. Тогда, пожалуй, я посплю. И вы идите спать, вам ещё нас с утра всех будить! Идите, спокойных вам снов! Именно тогда мне впервые в жизни захотелось выйти из дома через окно. Именно через это окно, ведь там серебрился (весьма поэтически) Млечный путь. А я был капельку прозаичнее и направился радовать напарника. Как хорошо, что по ночам Максим Горький всё-таки не покидает комнату. Ведь иначе бы он совершил грандиозную ошибку.