Ночь. Улица. Фонарь.

Его ночь - это старое пианино, дряхлый диван, круглая лампа - призрачный еле видимый сутулый блик в углу комнаты. Лампочка то горит, то перемигивается с преждевременными ёлочными гирляндами в окнах соседних домов, с витринами и яркими люминисцентными рекламными щитами. Совсем рядом за стеной - шумный проспект, только открой дверь балкона - и внутрь, практически сбивая тебя с ног, ворвётся звучный громкий бесцеремонный город. Гудят машины, торопятся пешеходы. Глаза поднимаются к небу и тщетно ищут звёзды. Но оно покрыто сиренево-коричневыми облаками с красно-чёрными прожилками. Давно уже хочется бросить всё и рвануть за город, куда-нибудь в глухую чащу, лечь прямо на холодную мокрую землю и чувствовать, как светящиеся холодные точки среди чёрноты над ним собираются в знаки и символы, образуют древних зверей и античных героев. Вот бегут (под Бетховена в голове, конечно же) Гончие Псы, спотыкаясь и высовывая холодные снежные языки над соснами. Рыжиной манит Арктур в созвездии Волопаса. Раскинулся и разметался, будто на ложе любимой женщины, обольстительный и будоражащий Геркулес. Никогда не прячется Большая Медведица, вот она, выглядывает из-за случайного облака. В последнем полёте падает к горизонту Лебедь, тщетно взывает Денеб к Веге и Альтаиру. Но они безмолвны и холодны. Звёзды молчат и не дают ответа. Быть под ними или не быть - им всё одинаково. Позднее за облаками проносится резвый и неукротимый Пегас, спутник поэтов, пьяниц, художников и певцов. Но не крылатый конь бередит душу Гамлета. Его взор притягивают иные звёзды. Вон они, чуть дальше, в отдалении. Да, это Северная корона - терновый венец его бессонных ночей и приступов вдохновения. А здесь, посреди мегаполиса, он не может разглядеть даже ковша Большой Медведицы, что уж там говорить о Малой. Пора задвинуть шторы и включить благословенный электрический свет. Сидеть во мраке среди четырёх стен - чрезвычайно опасное для души занятие, особенно в ноябре. Вот и диван оказывается вовсе не дряхлым, а винтажным. Пианино призывно поблёскивает лакированной чёрной крышкой. Начинают собираться люди, рассаживаются по креслам, голоса, смех, он что-то рассказывает им, время от времени наклоняя голову в сторону и небрежно смахивая со лба очередную непослушную тяжёлую прядь волос. Они, хоть и спускаются лишь чуть выше плеч и открывают лоб, образуют вокруг его головы подобие нимба. Светильники выгодным образом озаряют его голову и он сидит, на своём чёрном высоком табурете перед клавишами, подобно прекраснейшему богу для всех пришедших на сегодняшний камерный концерт одного актёра. Вернее, одного пианиста. Пальцы аккуратно, изучающе, чуть ощутимо касаются клавиш. Мелодия вырывается из чёрных и белых полос, ускоряется. Громче! Звонче! Уже не Гамлет играет на пианино, а сама его душа, все эмоции - наружу, водопадом, каскадом, падением и взлётом нот! Будто огромная птица мечется по комнате, подвёрнутые рукава рубашки расправляются и развеваются белыми перьями. Звук заполняет все щели и все впадины, струится по худощавым сильным рукам пианиста, вены синеют и вздуваются от напряжения, кажется, что даже звёзды могут услышать его мелодию через лестничные пролёты, комнатные перегородки, пыльный чердак, мокрую крышу, гудение городского пчелиного улья и переговоры авиадиспетчеров в ближайшем аэропорте. Через волны ФМ-приёмников и голые ветки высоких дубов, прямо через сердца слушателей, через их восхищённые сверкающие глаза, наверх, к небу, к его терновым венцам и первым колючим снежинкам, медленно осыпающим переулки. Звонче! Громче! Отдавая всего себя в эти сети музыки, расставленные, как казалось, для этих людей, а не для него. В искусственную красно-коричневую ночь. После - стереть тыльной стороной ладони со лба крупные капли пота, радостно и чуть по-сумасшедшему улыбнуться, раскланиваться под бурные овации, жить каждым мгновением этого вечера. Мир превратится в привычную праздничную открытку, мишура обовьётся вокруг его плеч, а хрустальный смех привлечёт новых почитателей. Но где-то, в дальнем уголке его мыслей, будет таиться воспоминание о желанных звёздах.