Не в силах разорваться...

Пальцы еще дрожали, но Тауриэль уже могла контролировать свои чувства - к сожалению, это не умоляло их силы. Затянув узел, эльфийка посмотрела на Кили. Как же приятно было видеть, что на этом милом, но уже таком взрослом лице нет гримасы боли, что черты его спокойны, как в море штиль, и больше не вызывают этого неприятного чувства в груди. После того, как Кили сумел забыться сном, а ателас и заклятие эльфов подействовали, гнома перенесли вниз, уложив головой на орехи. Его волосы непослушно рассыпались меж ядер, переливаясь всеми оттенками черного железа в свете огня. Угольные брови будто бы сердились, несмотря на то, что Кили был спокоен, но Тауриэль это забавляло - она невольно улыбнулась, собирая ненужные теперь предметы, вроде ткани и чаши с водой. Глядя на этого гнома, она понимала, что он дорог ей. Хочется видеть его лицо и смотреть на него часами, просто разглядывая каждую черточку: какой нос, какие глаза... Хочется говорить с ним и смеяться. О, как приятен его смех! Тот вечер, во время Оргилиона, когда они разговорились и он смеялся, низко, как не смеялся ни один эльф. Наверно, если бы роги призыва умели звучать нежно и бархатно, то именно этот звук Тауриэль приписала бы смеху молодого гнома. А его глаза? Они блестели, словно две темных звезды, завораживая воительницу каждый раз при воспоминании о них. А ведь Тауриэль так любила звезды... Их свет дарил тепло и спокойствие, как и глаза Кили. Да, они были закрыты, но эльфийке почему-то нравилось ждать того момента, когда они откроются. Взгляд воительницы остановился на губах гнома. Тонкие и немного приоткрытые, они поражали ее своей формой, а это странное чувство в животе так и хотело чего-то, пытаясь вырваться из своего плена. Чего же? Прикоснуться? Нет, сильнее, гораздо сильнее... Но чего, Тауриэль не могла признать, вспомнив образ Леголаса. И взгляд ее переметнулся на окно. Там, на небе, уже посветлела темно-синяя вуаль ночи, означая скорый приход рассвета, а принца все нет. Где же он? Брови эльфийки изогнулись, изображая напряжение. Ей показалось, что даже сердце стало биться как-то тяжелее, и знала, что это от волнения за жизнь Леголаса. Он был дорог ей, как друг, нет, больше, поэтому первая мысль, приходившая на ум была худшей: "Может, с ним что-то случилось?" Воительница не могла себе простить, что отпустила его одного в погоню за орками, пускай и знала, что будет жалеть о своем поступке. Леголас пошел вслед за ее собственной местью потому, что любил ее. Против воли отца он пересек границу, и все ради Тауриэль, а она вот так поступила с ним... Но разве она могла позволить Кили в мучениях умереть? Нет... Между чувствами вины нет различия, ведь они равносильны, не смотря на контекст. "Hain melethon",- думала Тауриэль, когда чувствовала, что ее тянет к обоим. - Тауриэль?- ворочаясь, хрипло прошептал Кили. Мокрое полотенце неуклюже съехало с его лба. - Лежи, тебе надо отдыхать,- сказала эльфийка, поспешно возвращаясь к собиранию ненужных вещей. Но гном не хотел слушать, сощурившись и глядя на улыбающуюся воительницу. Его губы открылись вновь: - Нет, это не можешь быть ты. Она сейчас у себя дома, гуляет в свете звезд. "Он запомнил!"- и сердце дрогнуло, вызвав улыбку на лице. - А она могла бы полюбить меня?- пробормотал Кили, а его брови в сомнении сошлись на переносице. Эльфийка вперила глаза в стену, боясь всего, что сейчас происходило внутри нее самой. Сердце стучало все быстрее, а ворох мыслей взметнулся вверх, словно подброшенный осенним ветром, и ни одну из них эльфийка не понимала. Но вдруг пальцы гнома легонько коснулись ее, и Тауриэль почему-то тоже потянулась к нему. Что же это? Чего хочет ее неспокойное сердце? Воительница понимала, что оно мечется, не в силах выбрать между чем-то одним, но выбирать совсем не хотелось! И все же она должна была... пускай, не сейчас, не время, но выбор будет караулить Тауриэль всегда, сделает шаг после ее шага. Однако что-то подсказывало ей, что она всегда будет не в силах... не в силах разорваться.