Право на защиту

Зависть. Я чувствовал горькую в своей откровенности зависть к тем двоим, что вышли пять минут назад из кабинета и сейчас усаживались в грязную и старую бордовую восьмерку, стоящую как раз под моими окнами. Мотор надрывно взревел, и машина, вихляя задом по скользкой дороге, исчезла из зоны видимости. Я откинулся на спинку кресла, продолжая смотреть сквозь мутное стекло на улицу. Перед глазами все еще стояли счастливые лица двух мужчин, которые получили, наконец, то, о чем мечтали и к чему шли долгое время. Только вот счастливы они были и без материальных благ. В таких случаях говорят, что с милым рай и в шалаше; глядя на них, в этот сомнительный постулат верилось абсолютно. Я помнил тот день, когда впервые увидел эту пару, до мельчайших подробностей. Как только распахнулась обитая темной кожей дверь кабинета и внутрь шагнул, подслеповато щурясь, новый клиент и следом зашел его друг, мне вдруг стало жарко. Тело окатило такой горячей волной, что я едва смог усидеть в своем глубоком кресле и с усилием наклонить голову в скупом приветствии. От них обоих исходила такая мощная аура любви и принадлежности друг другу, что стало тяжело дышать, и я отвернулся, невидяще глядя в окно, пытаясь восстановить самообладание. Это было невежливо, это было непрофессионально, но повернуться лицом и наблюдать за чужим, бьющим через край счастьем оказалось выше человеческих сил. Да, я слаб, хотя и не произвожу такого впечатления. У меня тренированное тело и высокий рост, девушки пытаются улечься у ног в штабеля, но природа сыграла шутку, подарив склонность к мужчинам. Даже не склонность, будь я бисексуалом, жилось бы на порядок проще, но увы, я стопроцентный гей, причем любящий подчинение, но не признающий никаких специфических практик. В городе, пусть и довольно большом районном центре, быть открытым геем значит быть изгоем. При моей профессии нельзя даже пойти в тематический клуб или просто расслабиться вечером пятницы, попивая пиво или скотч в компании себе подобных. Поэтому мой удел тихо сидеть в своей новой, купленной на заработанные нелегким трудом денежки квартире и кусать губы от тоски в ожидании редких поездок в столицу или того лучше – за бугор, где можно было встречаться с кем угодно без опаски. Но как же этого было мало! Два-три раза в год, а остальное время работать и работать, проводя время в ожидании следующего раза и в сладких воспоминаниях о том, что было где-то и с кем-то. Еще курсе на третьем университета был у меня опыт общения с одним человеком. Наверное, мы так бы и остались с ним вместе, но, к сожалению, разлучило нас то, над чем люди не властны – смерть. Я тяжело переживал потерю единственного человека, которому смог открыться, с которым мне было хорошо рядом и в котором я был уверен, что не предаст и не расскажет, что не возмутится и не посмеется над моими фантазиями. И мне плевать было на разницу в возрасте, на то, что он мой преподаватель. Аркадий Петрович многому научил меня и по специальности – благодаря ему я смог пробиться в жизни, начав с низов, и помог принять себя таким, каков я есть. – Стас, – говорил он, – если Бог создал тебя именно таким, значит это кому-нибудь надо, – и улыбался, давая понять, что ему я точно нужен и интересен. Жаль, что отношения продлились так недолго, без него в сердце поселилась пустота, и одиночество стало еще более острым. Я еще раз посмотрел на улицу, на сгустившиеся ранневесенние сумерки, на фонари, ронявшие мутные пятна розоватого света на тротуары, на плохо почищенную подъездную дорогу и с тоской думал, что вот и наступила очередная пятница. Как бы в подтверждение этого факта в дверь просунулась голова секретарши Полины: – Станислав Ильич, домой можно идти? Клиентов нет, документы подшила, справку напечатала. – Идите, Полина, идите, – чего бы не отпустить девушку, раз она торопится на свидание. Хорошо, что у нее есть молодой человек и на меня она видов не имеет, жаль было бы терять хорошего помощника. Я остался один в конторе, все наши по случаю последнего рабочего дня решили не возвращаться на рабочие места. Как начальник я был лоялен к таким нарушениям трудовой дисциплины, поскольку сам не раз говорил, что волка ноги кормят, и многие сотрудники работали и сверхурочно и по ночам, когда этого требовали интересы дела. Пожаловаться на наш коллектив было нельзя. В приёмной хлопнула дверь, и наступила тишина, нарушаемая лишь детскими голосами с улицы – две мамашки вывели своих отпрысков на площадку прогуляться перед сном. Сидеть в пустом офисе уже смысла не было, идти куда-то одному тоже. В кармане завибрировал поставленный на беззвучку телефон. – Алло, – произнес я, взглянув на экран – звонила мама. – Сынок, ты не забыл, что мы завтра тебя ждем? – ее голос служит дополнительным источником раздражения, потому что он такой преувеличенно ласковый и заботливый, что хочется положить в рот ломтик лимона. – Нет, мама, я все помню. Не волнуйся, – ответил я и быстро добавил: – прости, не могу разговаривать, клиент. Врать, конечно, нехорошо, но что делать? Вести пустопорожние разговоры тоже не слишком здорово. В любом случае, я никогда не манкирую своими сыновними обязанностями и каждую неделю посещаю отчий дом. Присутствую на обедах и ужинах, терпеливо снося попытки мамы, тетки и сестры познакомить меня с очередной кандидаткой в жены. К счастью, уже давно мною был обнаружен идеальный способ по избавлению от возможных невест: в их присутствии я говорю только о работе, законах и подзаконных актах, честно зарабатывая репутацию зануды и педанта. Сидеть в пустом офисе смысла не было. Попытался было поработать с бумагами, но накатившая чуть раньше терпкая горечь зависти к чужому счастью не давала сосредоточиться. Оставалось только идти домой. И уже собрав со стола все документы и убрав частью в сейф, а частью в любимый кожаный портфель и защелкнув блестящие замочки, вдруг подумал, что дома-то как раз будет еще хуже. Мысли уже не удастся держать в узде, настроение, и так изрядно подпорченное, упадет совсем до отрицательных значений, придется доставать из бара бутылку чего-нибудь покрепче, в надежде забыться… А это означает неизбежное субботнее похмелье, скверное самочувствие и внешний вид. И неотвратимые вопросы со стороны родных, их попытки влезть в душу и совершенно нелепые выводы о том, что кому-то пора жениться. Как будто со штампом в паспорте все в жизни как по мановению волшебной палочки становится не просто хорошо, а замечательно и даже превосходно. Или они так намекают на то, что после свадьбы все холостяцкие печали покажутся цветочками по сравнению с ягодками семейной жизни? Так что по зрелом размышлении я решил пойти куда-нибудь развеяться. Может быть, зайти в какой-нибудь ресторанчик в центре, коих там было в изобилии, возможно даже в итальянский и заказать… Да хоть лазанью заказать и вина какого-нибудь домашнего, выдаваемого, конечно, за жемчужину Италии, но на самом деле скорее всего произведенного где-нибудь на широте Сочи. Хотя от этого оно хуже не становилось, как на мой вкус. Повинуясь какому-то внезапному порыву, решил пойти не короткой дорогой, а по проспекту, огни которого заманчиво мерцали в отдалении. Возле Театра драмы и комедии имени А.П. Чехова, который сиял огнями, было оживленно, и я невольно посмотрел на афишу: сегодня давали «Горе от ума». Молодой голос возле самого уха заставил вздрогнуть: – Билетики, лишние билетики не желаете? Парень в красно-серой куртке и с непокрытой головой держал в руке два желтоватых прямоугольника. – А один можно? – зачем-то спросил я, наверное, только ради того, чтобы еще раз послушать его голос и внимательнее рассмотреть лицо довольно симпатичного молодого человека. Он тряхнул коротко стриженной головой, отчего несколько снежинок, сверкнув в огнях рекламы таинственным светом, спланировали на тротуар. – Понимаете, я с девушкой поссорился, а билеты жалко. Может, два все-таки возьмете? Свою девушку пригласите? – пустился в объяснения он. – До начала шесть минут, где я сейчас девушку возьму? – резонно возразил я, наблюдая за реакцией: ничего не поделаешь, многолетняя привычка. – Ну да, – согласился продавец билетов и оглянулся по сторонам, но желающих попасть в театр сегодняшним вечером, кроме меня, не наблюдалось. – Ладно, берите один, пусть второй пропадёт. – Зачем пропадает? – удивился я, что-то подсказывало, что этим вечером молодой человек пойдет домой и будет бухать в одиночестве, стараясь найти успокоение на дне бутылки. – Пошли, посмотрим спектакль, а напиваться не дело. Он вздрогнул и опустил голову, видимо моя фраза про «напиваться» попала в цель. – Отвлечешься немного, в крайнем случае, в антракте можно будет выпить в буфете, – продолжал я уговаривать уже колеблющегося парня. – Ладно, – наконец решился он. В зал мы вошли уже после третьего звонка и при открытом занавесе, хорошо хоть места были возле прохода и мы никого не напрягли своим появлением. Спектакль поразил мое воображение. Оригинальное прочтение классики, конечно, не новость, а как раз даже в духе веяний времени, но потуги режиссера и актеров вызывали, мягко говоря, недоумение. Одетые в белые балахоны герои всем скопом слонялись по сцене, внезапно хватали друг друга за руки, и зал наполнялся звуками невнятного речитатива. Чацкий, маленький лысоватый мужчина с сигарой, пытался перекричать хор и вертелся юлой. Про остальных персонажей ничего сказать не могу: рой «маленьких, но симпатишных» привидений идентификации не поддавался. Долго мы не выдержали и, сдерживая смех, тихо выскользнули из зрительного зала. – Господи боже мой! – воскликнул мой товарищ по культурной программе. – Я же теперь уснуть не смогу! Мои нервы… – Требуют успокоения, – продолжил я, кивая в сторону буфета, где еще пока не толпился народ. – Точно, – оживился собеседник, – пошли, пока народ не набежал. Меня, кстати, Максим зовут, – он протянул руку. – Станислав, – представился я в ответ и ответил на рукопожатие, переложив портфель в другую руку. К тому времени как народ повалил в надежде подкрепиться и немного прийти в себя после потрясающего первого акта, мы уже плотно оккупировали самый удобный столик в уголке и вели интеллектуальные беседы на мирные темы. Как ни странно, но ни у меня, ни у моего нового знакомого не возникло желания жаловаться на жизнь и заливать горе спиртным. Как-то вскользь упомянув про расставание с девушкой, Макс больше к тому не возвращался. А мне в общем и целом даже и сказать было нечего, подробности личной жизни я бы не стал выдавать и после литра водки. Когда закончился спектакль и нужно было освобождать театральный буфет, мы обсудили уже несколько интересных тем и расстались довольные друг другом и проведенным вечером. – Спасибо, – искренне поблагодарил меня Макс, – а то бы я сейчас сидел в квартире и пил водку в одно лицо, жалея себя. – Жалеть себя последнее дело, – усмехнулся я, – и сожалеть о сделанном тоже нет смысла: оно уже свершилось, и все, что ты можешь, – это попытаться или выйти из ситуации с наименьшими потерями, или каким-то образом постараться исправить содеянное. – Интересная мысль, – улыбнулся Макс на прощание, – я ее буду думать, – и, пожав мне руку, отправился в сторону автобусной остановки. Некоторое время я стоял и смотрел на удаляющуюся крепкую фигуру, на длинные ноги, подчеркнутые не слишком свободными джинсами, а затем пошел в другую сторону: до моего дома было всего полторы остановки.