Облачный остров

Взрыв был колоссальным и по силе, и по нанесенному ущербу. Деревянные доски, мелкие острые щепки и другие части некогда гордых и красивых быстроходных суден — все это павшее великолепие с оглушительным треском и грохотом разлетелось в разные стороны, вспенивая воду и поднимая грозные рычащие волны. Ослепительно сверкающие в солнечных лучах, выглянувших из-за туч, облака мелких брызг с шипением падали на расплавленный обжигающий металл безнадежно испорченной пушки. Горячая стальная масса, наполовину расплавленная от удара снаряда, доселе держалась на веревках. После короткой схватки двух злейших врагов, она лишилась своей последней опоры и с жутким скрежетом понеслась на белоснежного павлина, не предпринявшего ни единой попытки спастись от его неминуемой участи. Остатки пушки мгновенно погребли тело под собой, разломав еще и палубу главного корабля личной флотилии правителя города, ныне напоминавшего хаотичную груду обгорелого дерева как кусок мягкого свежего хлеба. Обмякшее тело неумолимо уходило на дно вместе с острыми обломками, чьими-то оторванными конечностями и рваными тяжелыми парусами, сделанными в форме павлиньих крыльев. По бокам от эпицентра второго удара опускались изувеченные до кровавой каши трупы мертвых волков и огромных бугаев-горилл, оставляя в темной и гладкой лазури воды багровые полосы расползающейся тонкими реками крови. Кислород последними стайками пузырьков уходил из приоткрытого исцарапанного клюва, порванное одеяние из тончайшего шелка во всей провинции расползалось по швам все сильнее. Но Шень этого уже не чувствовал. Он уже ничего не чувствовал. Темнота сумасшествия накрыла его сознание когда еще оставалась надежда на спасение, когда он еще мог отбежать, отпрыгнуть. Павлин сам понял, что момент его безумия настал, так как вместо того, чтобы найти способ выжить, остался на месте, смотря в глаза судьбе. Уже после безысходной ночи пришла ослепительная вспышка боли, когда казавшееся непобедимым оружие обратилось против него самого. Высоко в небе, шипя и грохоча над раздробленным на мелкие кусочки кораблем, со свистом взрывались фейерверки, украшая небо маленькими искрящимися звездами, их нескончаемые миллионы заняли весь небосвод, соревнуясь с солнцем. Некоторые из блестящих фонтанов складывались в различные яркие фигуры, другие после короткой очереди осыпались льющимися с небес золотыми локонами, напоминающими гибкие ветви ивы. А третьи и вовсе замирали, долго радуя глаз приятным цветом. Теперь фейерверки вернулись к своему истинному предназначению — дарить лишь радость и свет мирным людям. А тот, кто посмел извратить их — пал навеки от лап великих воинов кунг-фу. Вспышки отражались в сверкающих глазах населения. Дети ли, старики или взрослые — все они радовались избавлению от проклятого тирана, который принес столько боли их родному городу и им самим. Мирные жители громко славили Воина Дракона и его друзей, остальных великих мастеров, напрочь позабыв о своем враге, которого секунду назад люто ненавидели больше любого зла, принимая чуть ли не за смерть в чистом виде. А меж тем, тело поверженного лорда-наследника Гун-Меня вместе с доской, на которую он так удачно упал, уносило быстрым ледяным течением все дальше и дальше от города, где он встретил свое поражение. От города, который, в то же время, был его родиной. Постепенно расплывающиеся очертания домов и обломков моста, который был взорван в самом начале, укрыла крылом птица, целиком состоящая из тумана, чей солнечный глаз с немой укоризной и нескрываемым презрением взирал лучами жара на израненного павлина. Смолкли постепенно громкие звуки праздника, веселые голоса и взрывы фейерверков. Шень непонятным образом дрейфовал по поверхности холодной воды, чудом умудряясь не соскальзывать с дощатой поверхности, изрезавшей спину множеством изогнутых заноз. Помимо старых ран открылись эти мелкие царапинки, кровь текла, не останавливаясь. Холодная вода жесткой плетью соли нескончаемо хлестала по открытым ранам и горящим огнем ожогам, даже прохлада влажного тумана вокруг не приносила облегчения. Жар пожирал его своими пламенеющими клыками, и горячая кровь все же остывала, без того слабое дыхание теперь, казалось, исчезло совсем. Он медленно умирал. Шансов на выживание оставалось все меньше с каждой секундой. Тут любой дурак сообразит, что здесь нужна срочная медицинская помощь. Скоро мучения отпустят его окончательно из своей цепкой хватки, позволяя душе вылететь из уродливого тела и навеки раствориться в собственной тьме, которая окружала его в эти последние безумные дни перед таким глупым и нелепым проигрышем. Шень метался в бреду, сильнее калеча самого себя и превращая перья на спине и основу хвоста в сплошное кровавое месиво, хлопал крыльями, отчего роскошные перья выпадали, оставаясь белыми точками на воде далеко позади. Он делал все и даже больше в своих отчаянных попытках скрыться от вездесущей боли, не оставлявшей скрученные судорогой мышцы ни на секунду, но лишь зачерпывал воду, обрушивая ее на себя и причиняя большие страдания. Лихорадка овладела им, и павлин покорно плясал под ее дудку. Пребывая в бессознательном и беспомощном состоянии павший злодей севшим от криков голосом звал на помощь давно умерших родителей, слуг, даже Вещунью, но ни звука не вылетало из приоткрытого клюва, и не было вокруг живых созданий, способных помочь ему. Да даже если бы они и были — то разве стали бы помогать безумцу, едва не уничтожившему целый город? .. Горячка перешагнула на следующую ступень, достигнув своего апогея. Сознание взорвалось яркими красками, голову разрывало от невыносимой агонии. Ужасные настойчивые сны не оставляли его ни на секунду, лицо разгневанного и шокированного отца множилось с каждым ударом сердца как в калейдоскопе, судьбоносные слова изгнания, в унисон с приливающей к вискам кровью били по ушам. Снова и снова лорд переживал худший момент в своей достаточно долгой жизни. Вновь он видел прозрачные слезы матери, ее искаженное болью красивое лицо. Как же мог ее любимый сынок сотворить такое? Эта мысль читалась в ее красивых голубых глазах. Он рвался к ним сквозь прочнейшее стекло, отделяющее прошлое от настоящего, падал на колени, умоляя простить, пытался хоть крылом дотронуться до нежных перьев самого дорогого ему существа — мамы. Родной и знакомый лиловый узор на роскошном хвосте, прежде приятный, сейчас яркими полосами врезался в глаза. Слезы сами текли из-под плотно закрытых век, ничем не останавливаемые. Вместе с ними стекала с щек кровь, омывая клюв, перехваченный черной трещиной как грубой веревкой. Грудная клетка снова расширилась для неглубокого вдоха, но вместо этого Шень вдруг судорожно закашлялся, приходя в сознание после всех мучений, которые он перенес по вине этой проклятой панды. Влажный воздух неприятно оцарапал и без того саднящее горло. Задыхаясь, павлин попытался было шевельнуть хотя бы крылом — и едва не заорал от страшной боли, что тут же разлилась горячими волнами по всему телу. Половины перьев не было. Приятная тяжесть боевых когтей на лапах исчезла — видимо, они соскользнули, когда его придавило пушкой. Горечь встала комком в горле. Он все вспомнил. Заплывшие глаза распахнулись, но в них не было осмысленного выражения. Со всех сторон на него наступали чудища из плотного тумана, сверкая оскаленными пастями, и лишь далеко впереди виднелась странная светлая полоса, тянувшаяся вдоль всего горизонта. Эта стена света напоминала расписные белоснежные ворота, и именно к ним его несли воды. Свет, излучаемый этими дверями, будто коснулся его, завладел сознанием. О, как жаждал лорд скорее очутиться там, раствориться в этой идеальной белизне… «Если я умер — то почему так больно?» — мелькнула вдруг в голове вялая мысль. И в этот же миг густые серые облака чуть разошлись, лениво отползая подальше друг от друга по небосводу, ведомые несильным ветерком. Судьба будто издевалась над ним, со всей своей изощренностью пытаясь погубить павшего злодея. Шень, наверное, испытал одно из самых больших разочарований в своей жизни. Потому что-то, что он принял за двери в иной, гораздо более лучший и спокойный мир, оказалось всего лишь невообразимо красивым и воистину необычным восходом. Свет вырвавшегося из плена темноты белого диска заставил вновь покорно склонить голову, а потом и вовсе прилечь на доску, лишившись тех крупиц энергии, которые клубились внутри. Абсолютно парализованный кандалами боли, цепями ранений и связанный веревками ожогов, павлин мог лишь обессиленно прижаться к своей единственной надежде, пережив внезапный приступ, ударивший иглами по напряженным мышцам и позволить своему телу дальше неспешно дрейфовать по морю, пытаясь найти хоть какое-нибудь пристанище среди бескрайней соленой воды. Доска мягко ткнулась «носом» в галечный берег. Запах тухлых водорослей, выброшенных на берег давным-давно и пролежавших невесть сколько времени под открытым солнцем ударил в нос не самым приятным ароматом. Пронзительно заскрежетали мелкие камушки, сползая по дну, а затем их резко поглотило море, ворочая в своей огромной пасти волн. Воды отошли от берега с тихим и спокойным шелестом, но через секунду вновь с ревом бросились на эту досадную каменную преграду, мешавшую им буйствовать в полную силу. Брызги окатили слабо застонавшего лорда-наследника Гун-Меня с лап до клюва. Дерево, которое он слабо сжимал в крыльях, вдруг выскользнуло из ослабевшей хватки крыльев и лап, и следующая волна нещадно заметала его внутри себя, как сумасшедшая прачка зашвыряла беднягу туда-сюда, однако уже через секунду брезгливо выплюнула павлина обратно. На этот раз он бессильно упал чуть дальше, и теперь гневающаяся стихия лишь касалась кончиков его когтей и омывала хвост, жутко болящий даже в сложенном состоянии. Поворачиваться и смотреть, что там такое, Шень даже боялся. Неужели, его прибило к какому-то неизведанному множеством экспедиций его отца острову? По логике так, ибо покорные Гун-Меню архипелаги приняли бы его по-королевски, даже в таком состоянии. Странно, но во время своего путешествия по воде, он даже торговых галер не видел. Захудалый район ему попался. Шень вновь попытался открыть глаза. Сознание и здравый смысл вкупе с пониманием происходящего вокруг возвращались к нему невероятно медленно, и он рассеянно покрутил головой, поморщившись от резкой боли в шее, пытаясь увидеть хоть что-нибудь, что могло бы намекнуть на его местонахождение. Если эта земля необитаема — то ему конец, как ни пытайся жевать водоросли и камни. Голод, жара и море уничтожат его, раздавят, как пушинку своей мощью. А если тут есть живые и разумные существа, то шанс выжить чуть увеличивается, аборигены могут оказаться не чокнутыми фанатиками-каннибалами, которые поклоняются духам зверей, а вполне себе нормальными созданиями в здравом уме и твердой памяти. Тогда они помогут ему хотя бы на ноги подняться. Словно в ответ на его вялые, но все же какие-никакие расчетливые рассуждения, издали донеслись чьи-то приглушенные голоса, с каждым шагом приближавшиеся. Говорили пришельцы негромко, но на китайском. Вокруг были только острые серые скалы, чьи громоздкие неровные шпили пронзали туманы, теряясь в неестественно густых и плотных белых облаках. Небольшой заливчик, в который по иронии судьбы заплыл на своей импровизированной лодке павлин, был тоже окружен крупными булыжниками, стоящими здесь испокон веков. Вода обтачивала их острые углы, но убиться об такой камешек — легче легкого. Доску уже давно унесло, она лениво покачивалась на волнах в паре метров от берега, сверкая на солнце своими солеными разводами. Если бы он мог пройти вглубь острова, то увидел бы темный массив леса, простирающийся настолько, насколько хватало собственных глаз. Но увы, серая дымка надежно скрывала тайны острова от чужаков. — Ладно тебе, Эшби! — долетел вдруг до него чей-то раздраженный клич. — Нет здесь никого, поворачивай назад. Мы свою задачу выполнили. Боги, да в Остроскальный-то никто никогда не заплывал, а ты мне говоришь про этот всеми забытый заливчик. Здесь все-таки кто-то есть! И, более того, эти «кто-то» все же идут сюда! Осознание собственного близкого как никогда спасения и окончания этих мучений вспыхнуло перед глазами, силы появились буквально из ниоткуда, адреналин забурлил, поднимаясь в крови, и павший лорд из последних сил позвал на помощь, едва ли не задохнувшись от боли в горле. Они должны были его услышать. И вправду — через секунду по скалам заскрежетали аккуратные коготки, а потом над ним нависла небольшая тень, закрыв безразличное хмурое небо. Маленькая хищная птица — вроде как, молодой кречет, если его знания и прочитанные книги не подводили — склонилась над ним, пристально оглядывая все раны, ожоги и царапины. За ее спиной маячил орлиный силуэт. Орел нервно размахивал крупными белыми крыльями с гладкими перьями. Он был альбиносом, причем достаточно крупным, и явно старше своей подруги. — Знатно его приложило, — с удивлением присвистнула сокол, доставая из походной холщовой сумки пузырек с синей жидкостью внутри. — Как только жив остался… Ну ничего, Сунь'фо и Мал'ни поставят этого чудака на ноги. Ворвит, помоги мне его голову поднять, я снотворное бедолаге дам. Не слушая возражений своего напарника, который что-то говорил про чужаков и суровые законы, запрещающие с этими чужаками любые контакты, птица просто дала ему крепкий подзатыльник, невероятно сильно для своего возраста и комплекции и злобно сверкнула глазами-изумрудами. Этого хватило, и рослый орел, который был в два раза старше небольшого сокола, смущенно и пристыженно опустил голову и помог Шеню приподняться, придерживая голову своим твердым крылом. Когда клюва коснулась прохладная жидкость, павлин, не особо сопротивляясь, глотнул ее, наслаждаясь насыщенным сладким вкусом и попытался было что-то сказать, но заснул, едва последняя капля покинула флакончик. В своем долгом и крепком сне он видел лишь двух огромных и необычных птиц — павлина, с великолепным сумеречным хвостом, будто сотканным из тьмы, и странного огненного орла, источаемый которым свет был подобен солнечному. Они громко спорили, и как бы не старался лорд, однако услышать хоть слово из их разговора он не мог, но перьями чувствовал, что говорили о нем. И, судя по сердитому взгляду лиловых глаз своего старшего сородича, тот был явно недоволен сложившейся ситуацией, отчего по его перьям изредка пробегало настоящее пламя, а силуэт колебался, будто собираясь исчезнуть, раствориться в воздухе. Пылающая птица же, сверкая янтарем глаз, наступала на собрата, в порыве чувств размахивая яркими оранжевыми крыльями правильной формы. Лишь одна усталая реплика, сказанная певучим женским голосом, долетела до его ушей: — Твоя взяла, Мал'ни. Надоела ты мне. Я помогу ему. Но, черт возьми, это будет первое и последнее, что я для него сделаю. Наверное, огненная орлица — Мал'ни, все же, не мужское имя, как рассудил Шень — хотела было еще что-то сказать своей упрямой собеседнице, которую она с трудом убедила помочь этому странному беглецу с других земель, но не успела — павлин, раскрыв веером хвост, скрылась в темном вихре собственных перьев прежде, чем птица успела озвучить свою мысль. А ничего не понимающему Шеню не осталось ничего другого. И он открыл глаза.