Забвение.

Гермиона весь вечер сидит за столом. Ее пальцы, не отрываясь, ласкают дерево вернувшейся к ней волшебной палочки. Девушка с ужасом понимает, что это единственное по чему она неимоверно скучала с того самого момента, как Драко обратил заклинание. Она просто не может жить без палочки! В то же время Гермионе кажется, что вокруг нее чужие люди. Все они, кроме Невилла, части одной семьи, они едины, слиты в один дружный, слаженный механизм. Долгопупс привык к ним. Но Гермиона, выпавшая из этой жизни на три с половиной года, никак не может поймать нить разговора. Ей бесконечно что-то рассказывают, о том, что все Пожиратели Смерти в Азкабане либо поцелованы дементорами, либо коротают длинные сроки, что Министерство магии полностью восстановилось (на это больше всех упирает Перси), о том, кто из их школьных товарищей куда делся теперь. Они в основном молчат о погибших, даже о Фреде, которого в этой картине чертовски не хватает, стараются не вспоминать. Гермиона ловит себя на мысли, что голова пухнет, и не хочется думать ни о ком и ни о чем, только отдохнуть от бесконечной какофонии огромного семейства Уизли. Она удивительно сильно скучает по тихой доброй Клэр, с сочувствующими всегда немного печальными глазами. Когда все уже расположились в гостиной на разномастных диванах, креслах и пуфиках с кофе или чаем, девушка находит момент выскользнуть из общего гвалта. Она накидывает теплое пальто и выходит в промозглый сад, припорошенный снегом, уже ставшим грязным от соприкосновения с землей. Гермиона медленно бредет мимо клумб и грядок миссис Уизли. Почему среди старых друзей, таких близких когда-то, она так одинока? Раздается резкий хруст ветки под чьей-то ногой. Девушка оборачивается и видит Лаванду Теперь-Уже-Уизли, наблюдающую за ней с некоторого расстояния. Глаза жены Рона сверкают ревностью. Примерно то же выражение Гермиона видела в глазах Драко и Блейза во время их драки в кафе. Это было всего вчера, а кажется, что миллион лет назад! ‒ Чего ты смотришь? ‒ неожиданно сердито спрашивает Гермиона. Ее голос звенит в холодной ночной темноте, разбавляемой только сверканием грязного снега и отблесками света из окон «Норы». ‒ Не смей тянуть лапы к моему мужу, ‒ сквозь зубы выдавливает Лаванда, складывая руки на огромном животе. ‒ Он мой, слышишь? Не отдам! Гермиона неожиданно заливается смехом, в котором выплескивается нервное напряжение последних двух суток. Как же она устала от ревности! К себе, к другим! Неужели невозможно хоть немного отдохнуть от всепоглощающего чувства собственичества? ‒ Что смешного? ‒ еще более ядовито спрашивает Лаванда. ‒ Или ты свихнулась после заклятия Забвения и его обращения? ‒ Свихнулась ты! ‒ смех обрывается так же неожиданно, как и начался. ‒ Мне не нужен твой Рон. Он мне как брат. Можешь рожать ему сколько захочешь! И если он не любит тебя, то ничто не удержит, не я, так другая найдется! ‒ Заткни свой поганый рот! ‒ выкрикивает Лаванда. Она приближается к Гермионе. Наверно, это должно выглядеть устрашающе, но при габаритах миссис Рональд Уизли, кажется смешным. ‒ Что здесь происходит? ‒ из-за поворота дорожки появляется Джинни. ‒ Лаванда, с тобой все хорошо? На твоем сроке лучше не отходить далеко от крыльца ночью, вдруг оступишься? ‒ А ты мне в этом поможешь, да? ‒ зло шипит Лаванда. Это так не похоже на ту сплетницу и хохотушку, которую Гермиона знала в школе, что становится жутко. ‒ Вы же все хотели, чтобы Рон женился на ней! ‒ она указывает пальцем на Грейнджер, застывшую в трех шагах от нее. ‒ Теперь она вернулась, восстала из мертвых, и я больше не нужна! ‒ Иди в дом, Лаванда, ‒ голос Джинни неожиданно становится строгим, не хуже чем у МакГонагалл. ‒ Ты несешь чушь. Рон, наверно, уже волнуется, где ты. ‒ Да что ты? К нему же вернулась его ненаглядная заучка! Он каждый день ее вспоминает, как будто она все это время живет с нами! ‒ Лаванда плюет под ноги Гермионе и уходит. А сама девушка стоит озадаченная и не знает, что ей думать. Рон вспоминает ее каждый день? И Лаванда так ревнует его к ней ‒ значит, есть повод! Зачем он женился на Браун, если не любил? Или Рон так лечил разбитое сердце? Джинни подходит и замирает возле Гермионы. ‒ Дорогая, ты не замерзнешь? ‒ заботливо спрашивает она, сама кутаясь в шерстяную кофту крупной вязки на больших круглых пуговицах. ‒ Нет, пальто теплое, ‒ отстраненно отвечает девушка, хотя мысли ее все еще не здесь. ‒ Все хорошо? Джинни ждет около минуты, но Гермиона лишь смотрит на подругу пустыми глазами, словно не понимает, что к ней вообще обращаются. ‒ Не держи зла на Лаванду, ‒ просит Джинни, так и не дождавшись ответа. ‒ Она очень любит Рона и хочет ребенка от него. Но Рон... ты же знаешь, какой он не чуткий. Мне кажется, он очень обижает Лаванду, когда часто тебя вспоминает... Рон любит тебя, не как сестру. Когда мы не смогли найти тебя после битвы... Рона это просто убило! Он сам объездил всю Англию, все искал, верил, что найдет. А потом смирился, словно сдулся, как воздушный шарик. А Лаванда оказалась рядом. Она поддержала Рона, когда ему это было очень нужно. Когда они играли свадьбу... Это было как-то неправильно. Она любит его, я не сомневаюсь. Но у Рона к ней больше благодарность, чем чувства... ‒ Джин, послушай, ‒ решает открыть рот Гермиона. ‒ Я люблю Рона, но только как брата. Я бы не вышла за него замуж. Они с Лавандой подходят друг другу, пусть будут счастливы, и с ребеночком тоже. ‒ Правда? Я боялась, что ты решишь вернуть его, увести у Лаванды. ‒ Нет! Глупости какие! Рон друг, лучший друг, но не более... Даже Джинни вздохнула с облегчением. Она, видимо, боялась за судьбу брата больше, чем хотела показать. Девушки идут по саду молча. Каждая думает о своем. ‒ Ты счастлива с Гарри? ‒ вдруг спрашивает Гермиона. ‒ Да, очень, он замечательный, ‒ невольно расцветает Джинни. ‒ И Джеймс Сириус просто лапочка! ‒ Я очень за вас рада! За вас за всех. У вас замечательная семья, большая и дружная. ‒ Так говоришь, как будто не принадлежишь к ней! Ты тоже часть семьи! ‒ Нет, я это очень ясно почувствовала, вернувшись сейчас. Я не часть семьи. У меня какая-то своя дорога, но я не знаю какая. ‒ Почему ты так говоришь? ‒ Знаешь, Джинни, я впервые не чувствую себя здесь дома... Это странно, но так... ‒ А в Париже чувствовала? ‒ спрашивает Джинни, и голос ее звучит слегка обиженно. ‒ Пока была Эмили Грин ‒ да, а когда все вспомнила, то перестала. Я потерялась в этом мире, Джинни, как будто отобранные у меня три года уничтожили мою прошлую жизнь. ‒ Не придумывай глупостей, Гермиона! ‒ сердится Джинни. ‒ Может у тебя шок после разрушения заклинания? Ты дома здесь, с нами. Ты часть этой семьи! Пойдешь преподавать в Хогвартс, уверена, МакГонагалл с радостью тебя примет, или устроишься в Министерство Магии, или откроешь свое дело... Все придет в норму. Твое место, рядом с нами. ‒ Наверное, ты права, ‒ отвечает Гермиона просто, чтобы не спорить. Слушая Джинни, она как будто еще больше уверяется в том, что чужая здесь, что ее место где-то еще. И подруга не сможет ее переубедить, из каких бы благих побуждений она ни действовала. ‒ Конечно, права! ‒ радостно подхватывает Джинни. ‒ Все у тебя будет хорошо, вот увидишь! ‒ Надеюсь, ‒ отвечает Гермиона, а перед мысленным взором почему-то всплывают светло-серые глаза Драко Малфоя, полные боли, какими она видела их последний раз. ‒ Идем в дом, а то я замерзла, ‒ зовет Джинни. ‒ Я, наверно, вернусь в «Дырявый котел», очень устала. Длинный был день. Поблагодари от меня миссис Уизли, ладно? ‒ Какую из? ‒ пытается пошутить миссис Поттер, но выходит не очень. ‒ Маму твою. ‒ Поблагодарю. Гермиона трансгрессирует из сада, последнее, что она видит, настороженный, подозрительный взгляд Джинни.