Дождь в пустыне: Рио

Рио-де-Жанейро, мусульманский участок на кладбище Кажу – «Инна лилляхи ва инна иляйхи раджиун. Воистину, мы принадлежим Аллаху, и к Нему мы вернемся». Жади вдруг вспомнила, как дядя Али сказал ей эти слова в день первой встречи – семь лет прошло с тех пор, если не больше. Сейчас она процитировала эти строки на арабском и португальском, глядя на четыре одинаковых могильных плиты. Они выглядели скромно, как и велит Священная книга: небольшой полумесяц, краткое изречение Пророка, имена усопших, годы жизни, и никаких портретов. Впрочем, Жади прекрасно помнила лица своих родных. А сейчас она невольно обратилась к ним в том порядке, в котором они покинули этот мир. – Папа. Дядя Гасур и тётя Хадия. Мама… Здравствуй, мама. Прости, я так долго не приезжала. Раньше это было легче сделать, наверное потому что Сан-Криштован недалеко отсюда, а сейчас… Жади вздохнула. – Нет, я говорю неправду: мне тяжело приезжать не потому, что живу в другом районе, а просто потому, что последние два годы были… Мама, я не знаю, как рассказывать тебе о своей жизни. Столько всего произошло. Я уже не та девочка, которой ты сказала ехать в Марокко. Ты говорила, что я буду очень счастлива. Но я не счастлива, мама. Ни там, ни тут. И уже не знаю, смогу ли хоть когда-нибудь, где-нибудь, с кем-нибудь стать счастливой. Жади немного помолчала и продолжила: – Ты говорила, что я увижу пустыню, караваны, медину. Я увидела всё это, а ещё риад дяди Али, красильню, мечеть, королевский дворец, старинную касьбу. И зелёные глаза, как мой камень. Глаза человека, в которого я влюбилась. И с которым у меня была красивая, сказочная свадьба в Марокко. Я думала, что жизнь с ним будет такой же. Верила, что эта любовь со мной навсегда. Навещая тебя, я говорила, что счастлива. Но сказка закончилась, а мой Принц оказался Чудовищем. Ладони Жади быстро вытерли слёзы, покатившиеся по щекам. – Я не знаю, мама, что мне делать. Не знаю, кто я такая. Наверное, для всех было бы лучше, если бы мы с тобой переехали в Марокко, когда умер папа. Я бы выросла такой, как Латифа – истинная мусульманка, покорная любым превратностям судьбы. На неё смотрят с небес дядя Гасур и тётя Хадия без стыда, а ты… Мама, что бы ты сейчас мне сказала, если бы могла? Жади опустила голову, обхватила колени руками и горько заплакала. Посещение материнской могилы не принесло того облегчения, на которое она надеялась. Ей казалось, что здесь она найдёт наконец ответы на свои вопросы, но ничего подобного не произошло. Она просидела ещё долго возле надгробий, а потом молча поднялась и пошла в сторону автобусной остановки, на ходу снимая платок. Почему-то ей захотелось на кладбище быть в нём, хотя в повседневной жизни она не покрывала голову. Сейчас молодая женщина выглядела как обычная бразильянка: распущенные тёмные волосы без платка, свободная футболка нежно-розового цвета, широкие синие джинсы, несколько плетёных браслетов на запястьях, небольшая сумочка на плече. И камень – её зелёный камень на кожаном шнурке; тот самый, который она когда-то получила в подарок от матери. – Жади! – окликнул мужской голос. Она обернулась: к тротуару подъехал зелёный милитари-джип. Жади приблизилась к окну и улыбнулась водителю, одетому в костюм и рубашку без галстука. – Привет, Лукас. Ты какими судьбами тут? – Да вот, в аэропорт ездил. Дьогу собрался в Сан-Паулу на встречу, но забыл в офисе одну важную папку с документами. – И ты отвёз? Сам? Не проще было курьера отправить, секретаря? – Братская любовь, – хмыкнул Лукас. – Тебя подвезти? – Давай, если не трудно, – Жади открыла дверцу, забралась на переднее сиденье и пристегнулась. – Тебе домой? – Ага, к донне Эдне. – Сейчас пробок нет, за полчаса доберёмся, – Лукас направил машину в сторону проспекта Бразилии. – А ты как оказалась на окраине города? – Да так, дела кое-какие. Хорошо, что мы с тобой встретились, а то автобус ещё попробуй дождись, – Жади устроилась поудобнее. Потом кивнула на магнитолу. – Что играет? Очень красиво. – Певица ирландская, Enya. Её песни сейчас популярны в Европе, занимают вершины чартов, ну а я просто целыми днями слушаю в машине и дома. Жади повертела в руках пустую кассетную коробочку, запоминая красивое лицо темноволосой женщины и название альбома Watermark, чтобы при случае купить. – Лукас, а насчёт братской любви… Это же одна из тех шуток в стиле Маизы, которые я всегда понимаю неправильно? – Что, сомневаешься в силе моей любви к Дьогу? – мрачно откликнулся Лукас, следя за дорогой. – Ну, после той вашей драки… Если честно, да. – Мы просто перебрали с алкоголем. Точнее, в основном я перебрал. Знаешь, у меня и Дьогу… непросто всё. И друг с другом, и с отцом. Всегда было, но в последнее время мне просто надоело. Вот сегодня Дьогу забыл эти отчёты, без которых не смог бы нормально провести встречу с новыми партнёрами. А сам всё время хвастается, какой он якобы крутой и никогда не косячит, в отличие от меня! Вот поэтому я взял и повёз документы сам, чтобы отец заметил, что произошло. В следующий раз, когда Дьогу… На середине рассказа Жади перестала слушать, потому что мысли унеслись к собственной семье. Они с Латифой тоже очень разные, не всегда понимают друг друга и, чего скрывать, однажды в юности были соперницами. Но сейчас их жизни настолько разные, что конкурировать и ссориться попросту не о чем. «Аллах… Почему так тяжело говорить с Латифой, с Зораидэ, с дядей? Я ведь по-прежнему часть семьи, меня никто не изгонял. Когда я последний раз звонила в Фес? Уже не помню. И они не звонят, надоело, ведь я всегда отвечаю односложно и веду себя так, словно хочу поскорее закончить разговор. Самире уже три годика, и Лейле примерно столько же. Наверное, сейчас они учатся танцевать… Если всё так и продолжится, то мои племянницы никогда не будут знать свою тётю Жади. А потом у Латифы родится ещё ребёнок, у Назиры тоже… Хотя нет, Назира вряд ли подарит Лобату второго: возраст уже не тот. Но в любом случае, однажды наступит день, когда я буду настолько далека от моей семьи, насколько Запад далёк от Востока. Иногда мне кажется, что уж лучше бы дядя Али проклял меня, а Мухаммед запретил Латифе со мной общаться. Так было бы проще и понятнее! И меньше болело бы…». – Жади, а ты не думала переехать? – А? – Я говорю, ты ведь уже почти два года снимаешь комнату у донны Эдны. Не думала о том, чтобы поселиться в отдельной квартире? – И это говоришь мне ты, Лукас? Жади вовсе не хотела прозвучать иронично, однако не сдержалась. Лукас смущённо улыбнулся, не отрываясь от дороги. – Да, я и правда до сих пор живу в своей старой комнате. Думал съехать, когда родилась Марина, чтобы не мешать папе с Иветти вить семейное гнёздышко. Но вот что-то никак не соберусь… – Лукас, а ведь твоей сестрёнке недавно три года исполнилось! – Жади рассмеялась. – Ага, – вздохнул он. – Но если серьёзно, – продолжила Жади, – то я понимаю, что ты имеешь в виду. Мне хорошо у донны Эдны, она по-доброму ко мне относится. И денег мало берёт, ни разу не повысила плату. Мысли Жади опять улетели в прошлое, на два года назад. – …Маиза, я завтра же уйду, не хочу создавать тебе проблемы. – Жади, что ты несёшь, тебе идти некуда! Живи и дальше у меня в бывшей комнате Лидьяне. Тебе понадобится время, чтобы прийти в себя. А насчёт Дьогу не беспокойся, он вернулся в дом сеньора Леонидаса и пока останется там. – Вообще-то, я уже поговорил с Альбьери: его секретарша донна Эдна сдаёт комнату на долгий срок, недалеко отсюда. Если ты захочешь, Жади, то можешь хоть завтра въехать, она будет рада тебе. – Я буду снимать эту комнату, да! Деньги у меня есть, а вы уже и так много сделали, чтобы мне помочь. Маиза, Дьогу, я прошу вас: живите вместе и не волнуйтесь за меня. Усилием воли Жади заставила себя вернуться и закончить мысль: – …В общем, я пока не планирую съезжать. Мне кажется, донне Эдне одиноко. Она такая заботливая… Мы с ней иногда болтаем по вечерам за чаем. Ты знал, что она влюблена в доктора Альбьери? – Все это знают. Наверное, даже сам Альбьери догадывается. – Мне её жаль, ведь она любит его уже двадцать лет. – Да, невзаимная любовь самая крепкая… – задумчиво произнёс Лукас. – Я недавно написал песню об этом. – О, я думала, ты ушёл из той группы. – Так и есть, но временами общаюсь с бывшим вокалистом, Алессандру. У него сейчас сольная карьера, и уже два раза он купил у меня песни. – Это как? Музыку и слова сочинил ты, а исполняет он? – Да. Я композитор. Оказывается, так тоже можно, – Лукас улыбнулся. – Музыка всегда будет частью моей жизни, хоть я и продолжаю работать у отца. А новая песня называется «Мираж», она получилась довольно печальная. А ещё в ней есть восточные мотивы, которые подходят для твоих танцев. – Да? – откликнулась Жади с интересом. – Я как раз подбираю музыкальное оформление для новой постановки. Пришлёшь мне кассету? На адрес нашей студии, погоди, сейчас найду визитку… – Жади, а когда ты будешь снова танцевать? Этот вопрос застал её врасплох. В голове пробудился целый ворох воспоминаний двухлетней давности. – …Как же это прекрасно, Жади, ты обязательно должна научить нас! …Треск ткани плаща, стук разлетевшихся оторванных пуговиц. …Гулкое эхо сердцебиения, перед глазами всё слишком чёткое от адреналина. – …Я не вернусь к тебе! Я требую развод! – А я не даю. …Обида, от которой хочется кричать. Ненависть, которая сжигает сердце дотла. – …Очень красиво, как в сказке, – донёсся голос Лукаса, словно из-под воды. – Я даже несколько песен написал под впечатлением. Жади поняла, что они уже не едут: машина припаркована напротив многоквартирного дома, где живёт донна Эдна. Лукас мечтательно смотрел вдаль. – Мне хотелось бы снова увидеть твой танец когда-нибудь. У тебя талант. Лукас повернул голову к ней, и Жади заставила себя улыбнуться. – Я больше не танцую, Лукас, только обучаю других. А в последнее время всё чаще ставлю полноценные номера для исполнительниц беллиданса: придумываю концепцию и все движения, предлагаю идеи насчёт музыки и костюмов. – Ты и правда решила стать… хореографом? – удивился Лукас. – А в универе нашем ты разве не на врача училась? – Да, училась, но это в прошлом. Сейчас мне хочется другого. Понимаешь, Лукас, я чувствую себя очень счастливой, когда разрабатываю рисунок танца, пробую сама в одиночестве новые связки, – на этот раз улыбка Жади была искренней. По мере того, как она говорила, её глаза загорались всё ярче. – Потом я обучаю наших танцовщиц, ежедневно репетирую с ними. И когда вижу на сцене законченную историю, рассказанную с помощью музыки, света, декораций, реквизита, костюмов, эмоций артисток и движений их тел… Это просто словами не описать, какой восторг и гордость я испытываю! – О, я и не знал… – пробормотал Лукас, смутившись от внезапной страстности в рассказе Жади. – Я люблю мою работу, – Жади прикрыла глаза. – Благодаря ей у меня всё ещё получается чувствовать себя живой и настоящей. Лукас несколько секунд смотрел на её губы, пока та не видела. Затем он покраснел и отвёл взгляд. В этот момент раздался сигнал мобильного телефона – большой чёрной трубки, которая тяжелила ладонь. Лукас выдвинул антенну и нажал кнопку, чтобы принять вызов. – Алло, папа. Отвёз, всё в порядке: Дьогу и Тавиньу улетели. Увидимся на совещании. Лукас не хотел разговаривать долго: во-первых, он скоро будет в офисе, а во-вторых, батарея дорогостоящего телефона садилась чересчур быстро и потом заряжалась около десяти часов. – Спасибо, что подвёз, – кивнула ему Жади и отперла дверь автомобиля. – Не забудь про кассету с новой песней. Чао! – Чао, – откликнулся Лукас, провожая девушку взглядом. Жади стремительно шагала по дорожке к подъезду. В голове снова разворачивались ненужные картины прошлого, и она пыталась заглушить их мыслями о завтрашнем финальном прогоне номера «Мир очень тесен». Лукас вновь завёл машину и начал выруливать обратно на дорогу, мысленно сокрушаясь, что Жади за два года свободной жизни в Бразилии так и не приобрела привычку обнимать и целовать людей на прощание.