Огню тоже нужен кислород

Казалось бы, обыкновенный вечер обыкновенной семьи из Дистрикта-12. Молодая женщина, улыбаясь, держит на коленях такую же, как и она, светловолосую девочку лет пяти. Другая, тёмненькая, на вид девятилетняя, смеясь, бегает вокруг главы семейства, который притворно ворчит и старается отобрать у девочки чересчур большую для неё куртку. Внезапно дверь небольшого дома с грохотом распахивается, и в комнату врываются несколько вооружённых человек. Мужчина выдыхает едва слышно сквозь зубы: «Миротворцы…», а затем встаёт, одной рукой останавливая около себя темноволосую девочку. Лицо невозмутимо, губы сжаты — ничто не выдаёт в нём страха за семью. Мама с маленькой дочерью притихают, а старшая сначала недоумённо, а спустя пару мгновений – с вызовом смотрит на пришельцев. — Что вам нужно? — спокойно спрашивает отец. Из ряда миротворцев выходит человек. Остальные почтительно и, кажется, в страхе расступаются перед ним, так что становится ясно, что это — лидер. — Как будто непонятно, — слегка растягивая слова, лениво, говорит миротворец, явно чувствуя себя в этом доме вольготно. — Я-то думал, всем известно, что создание и распространение оружия карается смертью. Я уж молчу про охоту. Мужчина хмурится в ответ на слова миротворца. Дело хуже некуда. Не сбежать, не соврать. Главный миротворец держит в руках небольшой лук с вырезанным на нём именем. Китнисс. Какая дурацкая, глупая оплошность. И теперь он поплатится за неё. Брюнетка также узнаёт лук. Она учащённо дышит, глаза широко раскрываются; она прижимается к отцу, который, казалось, окаменел. — Я вообще-то не садист, — с издевательской улыбочкой пожимает плечами миротворец в полной тишине. — Мы не станем убивать тебя прямо здесь. Но на главную площадь пройти всё же придётся. Чтобы остальным неповадно было. Отец семьи стискивает зубы до скрипа. Что ж, хотя бы дети не увидят. Мама с ребёнком мелко дрожит, глаза её наполняются слезами. — Нет! — разрезает безмолвие высокий голос. — Папа не виноват! Не трогайте его! Мама девочки застывает. Отец сжимает кулаки. Никто не успевает ничего сказать, как миротворец, снова елейно улыбнувшись, наклоняется к брюнетке. — Вот как, — он щурит глаза и незаметно для неё подаёт какой-то знак рукой. Остальные миротворцы неслышно наводят на мужчину автоматы. — Знаешь, твой папа, наверное, действительно не виноват. Девочка победно смотрит вокруг и вдруг замечает оружие. Лишнее движение и... — Твой папа действительно не виноват в том, что прокололся. Разве что лук спрятал не очень, — миротворец трясёт перед девочкой обозначенным предметом. — А вот ты… — Он медленно качает головой, делая грустную мину. — Это ты. Ты его подвела. Китнисс.

***

Тяжело дыша, я вытерла со лба выступивший пот и опустила голову на подушку. Снова. Снова тот сон. Дыхание медленно выравнивалось, а я сама успокаивалась. Сон. Всего лишь сон. Пусть и будоражащий сознание, заставляющий каждый раз заново переживать ужасные воспоминания прошлого. Когда это закончится? Я глубоко вздохнула и перевела взгляд на окно. Небо уже приобретало оттенок индиго, так что древесные силуэты ярко выделялись чернотой ламповой сажи. Последние звёзды робко покидали небосвод, бросая тихий неясный свет на землю. Кажется, я опять не усну до утра. Бесшумно встала с кровати и, стараясь не разбудить спящих в соседних комнатах маму и Прим, прошла в гостиную. Там очень удобно встречать рассвет: окна куда больше, чем в остальных комнатах, и можно впитать самые первые лучи света. Когда смотришь в медленно светлеющий и проясняющийся небосклон, может показаться, что всё не так уж плохо. Например, мы теперь живём в большущем доме деревни победителей, Дистрикт-12 получил приз в виде годового запаса еды… Да мало ли что ещё. Я могла найти целую тучу причин, но легче от этого почему-то не становилось. Какой ценой нам всё это досталось… Сердце словно кто-то со всей силы сжал в руке, но я пыталась отогнать тупую боль, так не вовремя вылезающую всегда, стоит только подумать о пережитом. Однако… могу ли я просто стереть все воспоминания, просто забыть обо всём и жить сегодняшним днём? Конечно же нет. Этот ответ был ясен как день. Забыть? Отдаться на милость Капитолия и притворяться милой куколкой, благополучно выбросившей из головы все, мягко говоря, неприятные впечатления об арене? Смешно. Я бы посмеялась, предложи мне кто-нибудь подобное, да вот только, кажется, органы, отвечающие за веселье, у меня атрофировались. Хах, ладно, я прекрасно знаю, что таких органов нет. Как же тогда веселятся остальные? Видимо, у капитолийцев есть всё же нечто такое. Это называется беззаботной жизнью. Когда не надо думать о том, чем бы прокормить своих детей, если шкафы и полки на кухне удручающе пусты. Когда не заботишься о том, что тебя поймают за охотой, потому что другого выхода нет. Когда ложишься спать и понимаешь, что завтра ты точно проснёшься там же. Я не завидовала им. Так я думала. Но… Ладно, кого я обманываю? Небо постепенно серело в преддверии рассвета. Ещё немного – и солнце вступит в свои права, выгнав луну, что явно засиделась на своём месте. Быть может, лето так же прогонит зиму, но в этот раз не даст ей вернуться. Зелень не сменится белизной. Снег не покроет землю, убивая травяные ростки, древесные почки, луговые цветы. Смешно. Мечтать не вредно. Я усмехнулась своей наивности. Хорошо, что она охватывает лишь ненадолго. Я даже не успеваю поверить в то, что мои мечты и чаяния могут исполниться. Надо просто вовремя включать циничность. Да и элементарный реализм. Со стороны входа послышалось шуршание и лязганье двери. Сердце подскочило в испуге, но я тут же успокоила себя. Улыбнулась слегка. Кто ещё придёт в такое время? Я осталась в гостиной, продолжая глядеть в окно, не оборачиваясь и не обращая внимания на вошедшего. Я знаю, кто это. Пришелец немедля вошёл в гостиную. Он уже давно знает, где меня искать. Да и я могу отличить его шаги от тысячи. Мне даже не надо смотреть на него. Всё равно этот Пит разительно отличается от себя прежнего. Парень остановился. Я затылком чувствовала, что он стоит на пороге и почему-то не решается войти. Тогда, не вытерпев, повернула голову в его сторону, отворачиваясь наконец от уже начинающих потихоньку слепить лучей. Он улыбался. Я нахмурилась. В его положении это не очень-то уместно. — Ты опять? — Пит кивнул в сторону окна; от движения головы жёлтые полосы света вперемешку с серыми тенями проползли по лицу взад-вперёд. Я не ответила. Встала с краешка дивана и неторопливо подошла к парню. Он не шелохнулся, когда я слегка дотронулась пальцами до его щеки. Провела по смуглой коже, другую руку запустила в тёмно-русые волосы. Заглянула в зелёные глаза. Улыбнулась немного грустно. Да, Пит очень сильно изменился, но это гораздо лучше, нежели… Меня передёрнуло. Нет, не стоит об этом думать. Провела рукой по щеке ещё раз; под пальцами остались тонкие дорожки, открывающие бледную кожу. Волосы посветлели также, зелёный цвет глаз начал сменяться сначала на нереальный бирюзовый, а после, наконец, на голубой. Черты лица, прежде совсем другие, тоже изменились, и вот, вместо посредственного серого жителя Шлака на меня с улыбкой смотрит прежний Пит. Огляделась опасливо, уже по привычке, хотя знала, что в доме камер нет. — Как ты? — заботливо спросил он. Я поморщилась. Это я должна у него спрашивать. Не я живу под чужим именем, с другой внешностью, забыв о родных. Без возможности сказать им, кто ты и где. — Как обычно, — пожала плечами я и вновь посмотрела на него. — Ты опять с рассветом встала, — проговорил Пит, дотрагиваясь до моих волос. — Если быть точным, до рассвета, — поправила его я. — Неужели спать совсем не хочется? — А тебе? — я увильнула от ответа. — В конце концов, это ты постоянно приходишь. Тебя никто не просит. — Мне уйти? — Нет, — сказала я и прижалась к нему. Он без слов приобнял меня, а после, стоило моей хватке ослабнуть, повёл в направлении дивана. — Какой бы кошмар это ни был, он не приснится тебе, когда я тут. Я скептически посмотрела на него, но улеглась на мягкие подушки, каких никогда не было в нашем старом доме. Пусть думает, что это так. Пусть думает, что его присутствие разгоняет все дурные сны. Но я знаю, что зимой это снится мне всегда.

***

Девочка тяжело дышит. Как… Как же… Как же так?! — А теперь, милая, будь добра, отойди, — с лица миротворца не сходит масляная улыбка. Происходящее доставляет ему нескрываемое удовольствие. — Но… Я… — выдавливает из себя брюнетка. Глаза у неё болят от сдерживаемых слёз, но она стойко продолжает сдерживаться. Нельзя, нельзя плакать… Миротворец неожиданно серьёзнеет. Спектакль затянулся. — А теперь не мешай, — переходит он на грубоватый тон и поднимается, возвышаясь теперь над девочкой. Она продолжает стоять и в упор смотреть на миротворца. Не отводя глаз, она впивается взглядом ему в лицо, а по щекам, несмотря на все усилия, стекают противные слёзы, оставляя солёные дорожки, щекоча ещё пока нежную кожу. На миротворца не производит впечатления молчаливая борьба ребёнка с собой. Он лишь раздражённо морщится – терпеть не может детский плач – и переводит взор на отца брюнетки. Тот уже готов принять судьбу, понимая, что сопротивление не принесёт ничего, а скорее наоборот, только навредит его семье. Миротворец ухмыляется. Теперь-то от него не отвертятся. Взмах рукой – молчаливый приказ схватить жертву. Мать в углу комнаты трясётся в подобии истерики и пытается сдержать себя, светловолосая дочь в недоумении от свершающегося на её глазах. Немой вопрос на лице: «Что происходит?» Старшая пытается отпихнуть окруживших ровным строем миротворцев от отца, но она слишком мала и слаба. Лидер с насмешкой на губах глядит на её бессмысленные старания. — Отпустите его! — девочка продолжает борьбу, не сдаётся. Она знает, что никогда не сдастся, ни в жизнь не отступится от своего. От защиты дорогих людей. Главный миротворец хохочет. — Попробуй, отними, — издевается он над ребёнком. Отец хмурится в ответ на эти слова и раскрывает рот, мол, вот он, я, вам больше не нужен никто. Но не успевает. Китнисс в злобе и отчаянии сжирает его глазами. Миротворец глядит в ответ и тут… — Сэр… Сэр! — восклицает один из подчинённых. Все также уставились на лидера. Его одежда загорелась. Сначала маленький и несмелый, а затем быстро разрастающийся огонёк охватывает жилет, расползается по нему, поедая прочную на вид ткань. Миротворец орёт, пытается сбить пламя, но от его действий оно становится только больше, сильнее, жарче. Другие миротворцы в панике бегают вокруг него, пытаются помочь, позабыв о пленнике. Вся семья в ужасе застывает, не веря своим глазам. Лидер хочет выбежать из дома, но дверь не поддаётся. Огонь переходит и на неё. По всей комнате слышны крики боли, мать закрывает уши младшей дочери, что от непонимания широко раскрывает глаза и готовится зарыдать. Один лишь отец семейства берёт себя в руки. Выбегает из комнаты, схватив стоящее ведро с тёплой водой, кидается к главному миротворцу и выливает ушат на него. Усилия смехотворны. Огонь продолжает гореть, как будто вода – ничто. Пламя не гаснет, лишь перебирается ещё дальше. Миротворец не перестаёт истошно орать от ожогов, уже покрывших всё его тело. Кто-то всё же умудряется распахнуть дверь, и лидер падает в снег. Пламя на двери потухло. На её поверхности остаётся лишь чёрная копоть. Позже это признают одним из редких случаев самовозгорания, приведшего к смерти. В Дистрикте-12 вскоре после этого ставят нового главу миротворцев.