Огню тоже нужен кислород

Наполненная чарующим ароматом свежеиспечённого хлеба пекарня всегда привлекает к себе много внимания. Проходящие мимо люди всегда оборачиваются, идут, не отрывая от витрины взгляда, иногда тоскливо вздыхают, порой останавливаются, жадно смотря внутрь, но лишь некоторые могут позволить себе зайти. Светловолосый мальчик, прячась за красивыми, слегка поджаристыми батонами, французскими булками, изящными круассанами, изогнутыми ватрушками и кренделями, шоколадным или молочным печеньем, часто наблюдает за прохожими. Смотря на всё это богатство, в какой-то степени роскошь, кто-то голодно облизывается, кто-то разочарованно вздыхает, трогая впалый живот, а кто-то... кто-то просто заходит, звеня дверным колокольчиком, и покупает приглянувшееся. Люди всегда разные, и одежда их тоже различается. Те, что обычно нерешительно топчутся у входа, носят потрепанные лохмотья разной степени поношенности. Те, что решительно и без колебаний заходят, одеты опрятно, с иголочки, и весь их вид говорит о достатке. Но она... Она чем-то отличается ото всех. Темноволосая девочка, его ровесница, привлекшая его внимание ещё тогда, в пять лет, в школе. Красное платьице, две аккуратные косички и восхитительный голос... Всегда такая независимая, даже гордая, самостоятельная... Его удивлению нет предела, когда он видит её около той же витрины, что и сотни обыкновенных людей. Наверное, сейчас она выглядит даже хуже, чем большинство: явно голодная и усталая, с отпечатком горькой обречённости на лице. Возможно, он не может сказать это с уверенной точностью, но он понимает её состояние как своё собственное. Почему? Мальчик не знает. Просто чувствует, и всё, будто она — нечто утерянное ранее, когда-то давно, но чем можно восполнить зияющую пустоту. Решение кинуть хлеб в печь, дабы помочь незаметно, исподтишка, кажется совершенно естественным и не подвергающимся сомнению, оно как будто просто дремало в его голове и в нужный момент оказалось в нужном месте. И в следующие разы словно бы и не он сам движет собой, и не он контролирует собственное тело. Странное инстинктивное желание дополнить её силу наполняет всё его существо... И он не задаётся вопросом о том, что происходит.

***

Сквозь нежеланную, но таки охватившую меня дрёму я почувствовала, как резко вздрогнул Пит. Кажется, до этого он тоже успел заснуть. — Что, это заразно? — поинтересовалась сардонически. Парень не обиделся. — По-видимому, да, — усмехнулся он. — Хотя я не назвал бы это кошмаром... В полном смысле. — Почему? — я подняла голову с его колен и заглянула в лицо. Пит молчал и долго смотрел в ответ, и я уже было решила, что он не собирается ничего говорить, однако тот всё же раскрыл рот и... На верхнем этаже громко хлопнула дверь. Я в панике дёрнулась, но Пит успокаивающим жестом положил свою руку мне на голову, ласково проводя по волосам, поглаживая их. Дышать стало легче, сердце постепенно нормализовывало ритм, и я позволила себе откинуться ему на грудь. Сколько ещё я буду вздрагивать от каждого резкого звука? Найти ответ сейчас, увы, не представлялось возможным, и порой лишь присутствие Пита вселяло в душу былую уверенность, так что сам собой напрашивался вывод о том, что эта способность являлась его второй сверхъестественной чертой. Глупо, конечно. Это было всё равно что считать за талант умение Эффи носить свой парик лишь потому, что это получалось так естественно, ну, или даже постоянные пьянки Хэймитча, которые не оборачивались ничем серьёзнее наверняка жуткого похмелья и — временами — желания блевать. Хотя... Возможно, так оно и было. Сверху послышались лёгкие и быстрые шаги, объяснившие причину так напугавшего меня шума: проснулась мама. Я, не шевелясь, прислушивалась к привычным звукам, слегка приглушёнными бьющимся у меня под ухом сердцем Пита, и явно не собиралась менять удобного положения. Какая разница. Она и так уже привыкла. Конечно, называть происходившее между нами, бывшими трибутами, представителями Дистрикта-12 на Семьдесят Четвёртых Голодных Играх, отношениями было... не то чтобы тяжело, но достаточно преждевременно и громко. Не оставляла выбора сложившаяся ситуация. Я понимала, что Пит стал мне невероятно дорог, и в то же время... Его фиктивная смерть накладывала некоторые ограничения. Плевать. Я глубоко вздохнула, втягивая в лёгкие вместе с воздухом запах Пита и его дыхание, кружащее голову, стоит лишь оказаться слишком близко, поскольку... Его дыхание — мой кислород. Признаться, поначалу я грешным делом подумала, что превращаюсь в одну из тех глупых влюблённых девочек, стремительно дуреющих в присутствии объекта воздыхания, в чём удовольствия было немного. Однако быстро выяснилось, что я ошиблась. Пит и в самом деле выдыхал кислород. Должно быть, это являлось одним из побочных эффектов его способностей, совсем не причинявшим вреда и почти — неудобств. Ясное дело, что раньше единственной его функцией была помощь мне в изображении безумно влюблённой, в чём теперь необходимость отпала, но... О других вариантах применения размышлять вовсе не хотелось. В конце концов, я искренне надеялась — ладно, пыталась надеяться — что Капитолий оставит нас (а точнее меня, информацию о том, что Пит выжил, мы тщательно скрываем) в покое, и ситуации, в которых другие источники кислорода помимо Мелларка были бы недоступны, представлялись... весьма не радужными. Быстро спускающиеся шаги прервали безрадостный поток мыслей. Похоже, я включаю не реализм, а пессимизм. Мы с Питом продолжали лежать, забыв все вопросы и разговоры, ставшие лишними, и уютную, ненавязчивую тишину нарушали лишь действия мамы, которая, судя по траектории передвижений, явно избегала гостиной. За что ей спасибо. Под начавшиеся на кухне шумы и немного виноватым — или скорее неловким — взглядом Пита я слегка прикорнула, намереваясь продолжить неудавшийся сон, как... — Китнисс, — разрезал густое молчание спокойный мамин голос. Подозрительно спокойный. Безэмоциональный. Перед глазами тут же пронеслись и замелькали старые воспоминания, потускневшие кошмары, хоть и заменённые новыми, более яркими, более жуткими, более живыми, но не потерявшие своего тревожного сигнала. Я сразу же слезла с Пита, который, кажется, (к моему стыду) попытался скрыть облегчённый вздох, начиная разминать затёкшие конечности. Мимолётный взгляд в окно — гораздо светлее, значит, то, что прошла пара секунд, всего лишь показалось. — Что такое? — твёрдо спросила я, стараясь не пропустить в голос тревогу или холод. Мама молча, с серьёзным выражением лица, протянула мне какой-то конверт. Я мельком успела удивиться, забирая его. Почтой пользовались чрезвычайно редко, да и бумага была достаточно дорога, так что настоящие книги могли себе позволить лишь городские жители; обитателям Дистрикта приходилось довольствоваться школьными учебниками, а после всех больше интересовал вопрос собственного выживания. Повертела предмет в руках. Довольно пухлый, с чего бы кому-то писать мне столько? Поклонник теперь уже свободной победительницы? Сердобольный утешитель? На конверте не наблюдалось опознавательных признаков — белоснежно-чистый, совсем не мятый, с единственной надписью аккуратным разборчивым почерком: «Китнисс Эвердин». Определенно из Капитолия, там ведь так глубоко соболезнуют несчастной девушке, потерявшей возлюбленного... Вот только что-то я раньше не замечала за капитолийцами пристрастия к анонимности, если не... Устав гадать, я решительно вскрыла конверт сбоку, позволяя тяжёлой пачке чего-то определённо гладкого и плотного вывалиться на ладонь. И перестала дышать. Кровь гулко застучала в ушах, заглушая всё остальное, руки охватила мелкая дрожь. Одна, вторая, третья... Фотографии. На каждой — Китнисс Эвердин в сопровождении никому неведомого смугловатого темноволосого парня. Никаких внешних намёков на отношения: ни держаний за ручку, ни поцелуев, только редкие взгляды, цепляющиеся друг за друга, нуждающиеся друг в друге. Внешне посторонние, держащиеся на расстоянии, при внимательном рассмотрении — близкие до крайности, не способные друг без друга дышать. Онемевшими пальцами, задержав дыхание, я переворачивала фото одно за другим, пока не дошла до последнего. Сделанного из окна. На диване в своём доме лежит всё та же Китнисс Эвердин, только положив голову на колени якобы погибшему на арене Питу Мелларку. А на обороте надпись: «У Вас три дня, мисс Эвердин».

***

Крики. Плач. Стоны. Мольбы о помощи. Дым. Огонь. Пожар. Пит не понимает, что происходит, но продолжает стоять. Паника вокруг словно мягким невидимым куполом обходит его. Все кричат, бегут, пытаются справиться с обезумевшим пламенем. А мальчик продолжает недвижимо оставаться на месте. И не он один. Он видит, как девочка его возраста — та самая! — спокойно смотрит в огонь. Ни страха, ни ужаса в её глазах нет. Лишь увлечённое наблюдение. Пит обычно смотрит так на поджаривающийся в печи хлеб. С интересом и нетерпеливым ожиданием. — КИТНИСС! — раздаётся женский крик. Он почти неслышен за криками других, но девочка тем не менее оборачивается. — Быстрее! Уходим! Китнисс бросает последний взгляд на закопчённое разваливающееся здание, от которого остался только остов — остальное сожрано огнём. Оно продолжает полыхать, но похоже теперь лишь на один большой сияющий красным скелет — гореть уже нечему. Китнисс уходит. Мальчику немного жаль, и он остаётся один. Один среди напуганной до смерти толпы, беспрестанно орущей, движущейся, колыхающейся. Пламя начинает стихать. Вылитые на него галлоны бесценной воды, к сожалению, не восстановить. — Ты... Ты что здесь делаешь?! Пит оборачивается. Его мать с написанной на лице злобой бежит к нему, сотрясая грузное тело. — Я тебя обыскалась, засранец! Какого чёрта ты сбежал?! — женщина кидает мимолётный взгляд на остывающее здание и принюхивается. — Чёрт возьми! Ты ещё и весь провонял гарью! — она грубым жестом взлохмачивает волосы сына, так, что ему становится больно. — Идиот! Мальчик склоняет голову, пряча непрошенные слёзы. Вдруг мать хватает его за ухо и тянет вниз. — Ты! Чтоб не было этого больше! Ещё раз сбежишь, будешь ночевать на улице! — гаркает она, а мальчик хнычет, прося отпустить. Его ухо горит от боли. Мать резко отталкивает его, разворачивается и, не оборачиваясь, возвращается, откуда пришла. Блондин так же, как и девочка, смотрит на недавно охваченный пламенем дом. В груди, как огонь здесь только что, полыхает жгучая обида на жёсткие слова. Почему она так говорит? Разве он настолько ужасен? Может, лучше будет без него? На эти вопросы Пит не может найти ответов, а спросить... Спросить? Страх и голос разума сразу же отметают этот вариант. Он будет вечно выполнять то, что скажут, ничего не спрашивать и болтать поменьше. Он будет послушным сыном. Но отчего тогда болит и ноет что-то внутри? Почему так? Чувства разрывают его, и он сквозь слёзы смотрит на дом. Порыв ветра подхватывает сухие листья. Пит смотрит в тускнеющее пламя. Оно разгорается по новой.