Golden Roses

Аромат оливкового масла, кажется, навсегда вплелся в каштановые локоны Тирелла. Он помнил, как сверкали его новые доспехи с цветочными узорам в пламени сотен свечей в септе, сложенные у ног статуи Воина, и как громко билось его сердце в гулкой тишине священного чертога. По традиции юноша провел там ночь, глядя на мужественное и храброе каменное лицо его будущего покровителя, хотя большей частью он все равно не молился. Вместо того, чтобы думать о эфемерной справедливости и защите невинных, он вспоминал время, проведенное в Штормовом Пределе. Кажется, только вчера он выбил Ренли из седла, и тот предложил ему стать оруженосцем. Как же юн он был тогда. Дни пролетели совсем незаметно, и почти каждый следующий становился лучше предыдущего. После того поцелуя, Лорас и Ренли стали почти неразлучны. Они вместе охотились, молились, вместе сидели за столом, посещали Красный Замок и Хайгарден, и вместе проводили ночи. И привязывались друг к другу все сильнее. Кажется, за это время между ними не было ни одной крупной ссоры, если не считать вечных споров на бесконечные темы. Лорас помнил, как однажды они посетили свадьбу одной из родственниц Ренли, и на пиру, когда все уже были пьяны вусмерть, младший Баратеон затащил юношу под стол и целовал его так безудержно, словно боялся потерять. «Хотел бы я жениться на тебе,» - сказал он тогда, и в его пьяной улыбке было столько нежности, что Лорас проглотил свои возражения, рвущиеся с языка. Про эту пару ходило много слухов, но Лорасу было на них плевать. Хотя никто кажется, вслух не возражал против этих отношений. Мейс Тирелл, возражавший поначалу, довольно быстро смирился с этой мыслью – он все равно слишком сильно любил всех своих детей. К тому же, если бы Лорас женился, это мало что принесло бы Хайгардену, зато Ренли имел прекрасную возможность помочь Тиреллам вернуть себе потерянную власть. Маргери вообще была без ума от Ренли, считая его на редкость обаятельным. А сейчас исполнялась давняя мечта Лораса, в основном благодаря именно младшему Баратеону, хотя и его собственные успехи в турнирах тоже оказали на это свое влияние. В этот день он стал рыцарем, самым молодым среди остальных. Он надел белую рубаху из грубой некрашеной шерсти, которая должна была символизировать чистоту и смирение, и слова клятвы все еще звучали в его голове. - Именем Воина обязую тебя быть храбрым. Именем Отца – справедливым. Именем Матери обязую защищать юных и невинных. Именем Девы – защищать всех женщин, - каждый раз новая обязанность при новом легком ударе меча по плечам. Ренли все это время смотрел на Лораса, и, ощущая его взгляд, юноша чувствовал себя еще более гордым. Торжественный момент, о котором он мечтал еще с детства. Босые ноги холодил каменный пол септы, когда юноша принес свой обет. Пояс с мечом приятной тяжестью оттягивал руки, и слова «встаньте же, сир Лорас» заставили его сердце пуститься в пляс. В честь посвящения Ренли и Мейс устроили пир, и замок был полон людей, лошадей, но как только новоявленного рыцаря отпустили септон и восторженные родственники, Лорас отправился вовсе не в пиршественный зал – ему нужен был только один человек, с которым он хотел разделить этот миг. Но Ренли сам нашел его. Он схватил Тирелла за руку, уводя его дальше от всех, по пути мило улыбаясь приветствующим дамам, и Лорас покорно покорно шел за ним. Однако эта слабовольность тут же испарилась, как только они оказались в покоях молодого лорда, и юноша прижал Баратеона к двери, жадно целуя его губы, о чем так мечтал вчера ночью в септе. - Рыцарь Цветов, - шепнул Ренли, скользнув пальцами по его спине и забираясь под рубашку. Это прозвище сейчас из его уст звучало так возбуждающе. - Сир Лорас, вам не кажется, что эта рубашка вам совершенно не к лицу, - его улыбка, мягкая и теплая, заставила юношу вновь поцеловать его губы, - кажется, она должна означать невинность? Лорас усмехнулся ему в ответ и шепнул на ухо, опаляя кожу горячим дыханием: - Я могу ее снять, если ты хочешь, - от этих слов Ренли вздрогнул, но потемневший взгляд говорил сам за себя. Юноша стянул с себя рубаху, обнажая подтянутую грудь, скользнув пальцами по бархатному камзолу лорда, легко его расстегивая. - Клянусь быть истинным рыцарем, - прошептал Лорас, целуя напрягшуюся кожу, такую горячую и сладкую, и Ренли тяжело выдохнул в ответ, сжимая пальцы на его плечах. - Клянусь защищать слабых и невинных, - слегка хрипловатый голос юноши растворился в тишине, и от легкого касания зубов к коже Баратеон прикусил губу. Тонкие пальцы Лораса проворно стаскивали с лорда штаны, вызывающе скользя по бедрам. - Клянусь преданно служить моему господину, - прошептал юноша и опустился на колени. Ренли выгнулся ему навстречу, когда жар дыхания коснулся низа его живота, когда обжигающие губы сладко легли на напряженную плоть поцелуем, легким, словно крылья мотылька, и горячим, как алая кровь. Дрожь невидимой волной скользнула по его коже, и подтянутый живот напрягся, Лорас услышал молящий вздох, и пальцы слегка, неуверенно вплелись в его каштановые локоны, в полумраке отливающие медью. Тирелл дразняще очертил языком дорожку от начала и до конца члена лорда, чувствуя, как от каждого движения его рук и рта вздрагивает мужчина, вжимаясь в тяжелую дверь, борясь с нестерпимым желанием взять любовника силой и одновременно наслаждаясь этой пыткой, этими невероятно приятными, почти до боли, ощущениями, которые ему доставлял юный рыцарь. В комнате повисла словно бы осязаемая тишина, делающая воздух жарким до вязкости, и в нее вплеталось лишь дыхание Баратеона. Может быть, это было кощунственно – заниматься этим прямо здесь, сейчас, когда Штормовой Предел был полон гостей, включая родителей и родственников, многие из которых считают подобное греховным. Тем более это выглядело таким развратным, потому что происходило сразу после того, как Лорас был посвящен в рыцари. Эти парни должны быть священны, разве нет? В песнях они даже белых оленей не убивали, только подходили и гладили их. Но именно все эти нюансы и делали этот момент еще более интимным и возбуждающим. Пальцы Ренли впились в плечи юноши, заставляя его прервать свое занятие, потому что удовольствие уже становилось почти невыносимым, и подняться с колен, собирая языком соленые капли на влажной коже лорда. Мужчина взял его за подбородок, целуя горячо и властно, словно бы налагая на рыцаря печать, что сейчас и всегда он будет принадлежать только ему, весь и без остатка. Пальцы собрали каштановые локоны, грубовато и резко скользнув по раскрасневшемуся лицу. В глазах Лораса сияло расплавленное золото, когда он приоткрыл их, издав едва слышный стон. Этот звук словно ударил плетью по ушам, заставив Ренли подхватить юношу за талию, чтобы отойти от двери и бросить такого восхитительно возбужденного и изображающего невинность новоявленного рыцаря на кровать. Кисти на балдахине качнулись, когда Лорас сомкнул ладони за шеей лорда, утягивая его за собой. В этом юноше давно уже не осталось ничего от того смущенного мальчишки, которого Ренли когда-то застал за книгой с особыми картинками. С тех пор прошло не так уж много времени, однако Тирелл успел сильно измениться. Он стал более взрослым, более серьезным, хотя все еще оставался горячим и нетерпимым юнцом, бросавшимся в атаку сломя голову. Но именно это так нравилось лорду в нем. Он не променял бы этого юношу с золотой розой на гербе даже на сотню-другую прекрасных придворных дам. Это он, кстати, когда-то решил попробовать повторить одну из привлекших его внимание картинок в той самой книге. А Ренли был совершенно не против подобного поворота событий. В покоях не было ни одной свечи, в наступающем полумраке глаза лорда цветом напоминали темные воды моря, ожидающего скорый шторм. Лорас целовал его терпкие на вкус от вина губы, пока мужчина стягивал с него штаны, пока его горячие руки ласкали чувствительную кожу на внутренней поверхности бедер, он едва слышно выдыхал, вздрагивая от ощущений и путаясь пальцами в его темных волосах, спадающих на плечи. Аромат оливкового масла нежными нитями коснулся обоняния, и Лорас нетерпеливо выдохнул, чувствуя, как нестерпимо горят его щеки, как жар уже до конца захватывает его напряженное тело, не желающее больше ждать ни минуты. Каждый раз это было так невыносимо приятно, так что удовольствие острой волной достигало даже самых кончиков пальцев, каждый раз так жадно и чувственно, словно это была последняя ночь в их жизни. Лорасу нравилось заниматься любовью именно с Ренли, это не походило ни на один другой случай – здесь все было по-другому. Прикосновения интимней, поцелуи – горячее, ласки – чувствительнее, и взгляд, тот взгляд, который юноша ловил на себе в момент за секунду перед наивысшим наслаждением – он стоил половины мира. Ладони Ренли скользнули под спину юноши, и он со стоном выгнулся, чувствуя, как в него проникает напряженная плоть. В полумраке дыхание казалось слишком громким, и влажная кожа отражала неясный свет небес, просачивающийся сквозь окна. Лорд двигался слишком медленно и плавно, словно стараясь распалить Лораса еще сильнее, хотя его тело итак дрожало под его руками. Невыносимо хотелось большего – намного большего, насколько вообще позволяли чувства, насколько хватало голоса и сил подчиняться ощущениям и жару, скользящему по венам. На один долгий и мучительный миг Ренли замер, чтобы нагнуться и кусаче коснуться губ юноши жестким поцелуем, чтобы украсть его жаркое дыхание, которого итак не хватало. Стук сердца, кажется, был слышен в этой наполненной чувственностью тишине. Он просто наслаждался этим моментом – когда Лорас находится в полной его власти, когда его глаза умоляют продолжать, пока он еще владеет собой. Но юноша всегда был слишком нетерпим. Дерзкий, слегка самовлюбленный и привыкший получать желаемое, он приподнялся, обнимая Ренли за плечи и в нетерпеливом напряжении покрывая поцелуями и легкими укусами его шею, заставил Баратеона занять его место – утонуть в покрывалах ложа, в то время как Тирелл уселся на него сверху. Лорд совсем не возражал против этого – он и сам уже был на грани потери самообладания из-за жара и вожделения, захватившего его с головой. Где-то внизу шел праздник, и подавали блюдо за блюдом, играли менестрели, но здесь, в душной влажной тишине все это было слишком незначительным. Стон, слетевший с губ Лораса, когда он опустился на всю длину напряженной плоти, показался Ренли восхитительней любой менестрельской песни, а его губы и солоноватый вкус кожи – слаще любых вин, которые ему могли предложить Вестерос и Эссос. Движения Лораса, поначалу медленные, быстро ускорились, как только он нашел удобный для себя темп. Ренли откинул голову назад, хотя картина, представшая перед глазами, была завораживающей. Его горячие пальцы стиснули бедра юноши, но позволяли ему двигаться самостоятельно. Жар, до этого сворачивающийся клубками где-то глубоко внутри, вспыхнул с новой силой, стирая мысли и воспоминания, оставляя лишь настоящее и ощущения, усиливающиеся с каждой секундой. В полумраке не оставалось ничего, кроме чувств, которые горячими волнами расходились по коже, вызывая дрожь от каждого прикосновения. Пальцы Лораса скользнули по груди лорда, задев напрягшийся сосок, и Ренли едва не застонал в голос даже от этого мимолетного движения. Словно бы кожа вся сейчас стала слишком чувствительной и нежной, и можно было бы почувствовать даже дуновение летнего бриза. Хотелось утонуть в этих острых ощущениях, хотя большее удовольствие могло бы обернуться болью, но на это было плевать. Ренли рывком повалил юношу на спину, продолжая двигаться в горячей тесноте, в рваном и быстром темпе, сжимая пальцами его бедра и жадно ловя каждый его стон. Лорас уже совершенно не думал о том, что кто-то может их услышать, что его голос отражается от стен, утопая в вязкой тишине. Поначалу он кусал губы, силясь сдержаться, но теперь ему было уже все равно. Золотистые локоны разметались по покрывалу, влажными прядями прилипали к раскрасневшейся коже. Тонкие пальцы вцепились в ткань, выворачивая ее, и юноша шептал что-то совершенно бессвязное, не значащее ничего, но Ренли каким-то непостижимым образом понимал каждое слово и каждый стон. Это был только их миг, их ночь, их ощущения, одни на двоих. Дыхания не хватало, слова были потеряны, жар уже не находил выхода, и чувства не видели удовлетворения. Острым, до боли, казался каждый звук, ложащийся на слух, когда Ренли нагнулся, рвано целуя припухшие губы, и волосы его скользнули по коже Лораса. Когда казалось, что дальше пути нет, что больше чувствовать невозможно, Ренли резко рванулся вперед, прижимая к себе юношу так тесно, как только можно было, почти чувствуя его сердцебиение своей кожей. Еще пара движений – и он замер, ощущая, как по его телу скользнуло ощущение ледяной волны, сметающей все на пути, как те, что разбивались о белые скалы древнего замка, пропитанного магией старых богов. Он заглушил свой стон и вскрик Лораса в поцелуе, долгом и жадном, ломающим все рамки и границы. Они пришли к финалу почти вместе, отличаясь почти на пару секунд. И еще некоторое время лежали, прислушиваясь к быстро бьющимся сердцам, громко звучащим в наступившей тишине, и пробуя на вкус усталое дыхание друг друга. Пальцы Ренли осторожно и почти невесомо скользили по влажной коже Лораса, и мысли постепенно возвращались, как и память и все проблемы и важные события жизни. Только сегодня Лорас стал рыцарем, но, кажется, это было давным-давно. Сотню дней назад, когда юноша еще не чувствовал себя таким усталым даже после ночного бдения в септе. Тело почти перестало подрагивать от невыносимой сладости прикосновений, и ритм сердцебиения приходил в норму. - Поздравляю вас, сир Лорас, - голос Ренли был слегка хриплым и усталым, но звучал так же весело, как и обычно. И сейчас, слушая этого темноволосого и такого беспечного великого лорда Штормовых земель, Лорас почувствовал, насколько горячо он привязан к Ренли, насколько он дорожит этим мужчиной, и слова его клятвы сами собой всплыли в его мыслях. «Клянусь преданно служить моему господину». Ни в каких произнесенных ранее им словах не было и толики той правды и той пылкой страсти, сколько он вкладывал в эту стандартную, казалось бы, фразу. - Можешь поздравить и меня тоже, - между тем продолжил Ренли, задумчиво перебирая каштановые локоны юноши, - мой дорогой брат предложил мне должность Мастера над законами в Малом Совете. Я отбываю завтра в Королевскую Гавань. На мучительно долгую секунду Баратеон замолчал, и Лорас успел уже помрачнеть и горячо возразить на это заявление, но лорд сам не выдержал и закончил свои слова: - Мне придется, кажется, взять с собой Бреллу, потому как некоторые молодые рыцари слишком громко разговаривают во сне и часто боятся спать в одиночестве. Это было лучшим подарком из всех, что когда-либо получал Лорас на всевозможные праздники и по любым поводам. На самом деле, он и не сомневался, что Ренли возьмет его с собой, но скрывать какие-либо отношения при дворе – слишком сложно, особенно для той горячности, которой обладали и Тирелл, и Баратеон. Брелла была идеальным решением – служанка, которой совершенно не было дела, что творится в покоях лорда, главное чтобы все было убрано и белье сменяно вовремя. Помнится, после того, как Лорас нашел злополучную книгу и заинтересовался наклонностями Ренли, он пытался спрашивать у нее о таких подробностях. Менее говорливых служанок он еще не встречал в своей жизни. - Это потому, что некоторые молодые лорды слишком уж беспечно отпускают свои длинные руки на волю, - фыркнул в ответ Лорас, перехватывая пальцы Ренли, тянущиеся к его бедру и переплетая их со своими. Тяжелые кольца приятно холодили еще горячую кожу, и юноша почувствовал, как его глаза закрываются сами собой. До этого ему пришлось отстоять всю ночь в септе, и Ренли отнял у него остаток сил. Прикрывая веки, Лорас чуть зевнул, устраиваясь поудобнее рядом с мужчиной. Не хотелось даже подниматься, да и вообще двигаться. Сладкая и приятная усталость накрыла его с головой. Ренли обнял его за плечи, и юноша ощутил его теплое дыхание у себя в волосах. - Золотых снов, Лорас, - сквозь дымку дремы услышал юноша бесконечно дорогой ему голос. Но он не ответил, окончательно теряя мысли и слова в долгожданном сне. Успеет еще ответить, и сказать все остальное, что захочет. Будут еще долгие разговоры и непримиримые упрямые споры, будут горячие ночи и дни. Будут и печали и радости, сменяемые друг другом, и бури и солнечные закаты. Потому что у них будет еще вся жизнь впереди. Может быть, и одна на двоих.