И такое бывает

Мы сидим, поджав ноги, как воробьи. Пятки давно схватило и защекотало холодом, только вместо ветки — расшатанные стулья. Можно было выйти на улицу, присоединиться к какой-нибудь маленькой компании, но мы не нуждаемся в ком-то ещё. По крайней мере, я. Мне даже думать ни о чём не хочется: я просто держу тощую изморенную руку Куро в своей ладони и думаю, кто же из нас сильнее. Я, задавивший в себе детскую боль и ставший, в общем-то, неплохим человеком, или он — оборванный, раненый, но кусающий жизнь за её больные места от злости. Впрочем, это не является вопросом, требующим незамедлительного ответа. Голос сейчас у Куро медовый, он проникает в мою голову и обволакивает мозг как тёплый вязаный свитер. Голос ярко контрастирует с тем, что говорит его обладатель, какие дикости я слушаю. Даже мне, выросшему в не самых лучших условиях, кажется безумием то, что мне рассказывают. — По-всякому бывало, да, — Куро потирает собственную ссадину под глазом и молниеносно просовывает руку мне под одежду. Его пальцы чертовски холодные, не греть их — невозможно. Не целовать бережно — тоже. Видел бы меня кто-нибудь сейчас… как же накрывает, чёрт побери, — а кому легко? Кому?! Сбивается, когда я прикусываю осторожно сразу два его пальца и облизываю их. Сбивается, когда мой язык очерчивает его короткие неровные ногти. Сбивается, когда я начинаю посасывать косточки, успокаивая самого себя. Куро быстро берёт себя в руки, и, хотя щёки его предательски горят, он сосредотачивается: — Чего вспоминать? Прошло же! И сам продолжает — ему важно вырвать это из себя. Его гложет прошлое. Память — жестокая паскуда, и она лишена жалости. А я, к сожалению, нет. — Жили в подвалах. Четверо сначала… Большой Рэй, Ди, Саймон и я. Работали все… Кто на вокзале, кто на улицах, на помойках. Когда совсем голо было, опустошали ловушки, крыс тащили… — он сглатывает слюну, — что ты? Мерзко?! Это сырыми только… сырыми лучше мыши идут… летучие которые… А крысы жареные — это как курёнка жрать почти, только воняет всё равно. Сначала Саймон. Его так избили, что он приполз весь как фарш. Мы не могли… ничего. Ничего! Куро не меняется в лице, не моргает чаще, и он даже не чувствует стыда или раскаяния. Я замечаю только маленькую глубокую морщину между бровями. А потом замечаю ещё, и много их. — Мы взяли палки, Большой Рэй — топор… был у нас, хороший, острый… ну, и били его, пока там хрустело всё. Кости эти… кровь хлестала… он и до этого измазал кровью всё там, а уж когда замолчал и… и всё… там столько было крови. Хоть купайся. Куро улыбается зловеще и качает головой, а я кладу другую ладонь ему на шею сзади. Держу, защищаю, слушаю. — Потом Большой Рэй. Рак был у него. Хоронить не могли, жгли долго… И нас двое осталось в итоге. Я и Ди. Ди и я… Он замолкает, и я слезаю со стула — к чёрту его. Встаю ссзади и опускаю подбородок на плечо. От него пахнет братом и болью. И я готов взять часть этого себе, если я могу. — Ди был кудрявым и весёлым. Он умел играть на гитаре, дудочке… но была только гитара с двумя целыми струнами. Ди играл всё, что я просил, а мне нравилось, чтобы звук расширял стены подвала. Мы… играли, — Куро отстранённо улыбается, и я чувствую едва ощутимый укол ревности. — Ди был мамой, а я — хорошим сыном… мы… играли... Куро закрывается в себе — пытается, ведь он умеет, наработал это годами, — но я не позволю кому-то или чему-то вновь причинить ему больно. Пусть так. Прижимаю к себе изо всех сил, и Куро поднмает блестящие глаза: — Он сейчас в доме, ест тефтели и в ус не дует… Он… его услышали на улице и похвалили, потом заинтересовались… И он исчез! Совсем!.. Пфх! Куро щёлкает пальцами и ворчит, а я отчаянно раздумываю, как забрать часть этого грязного вороха воспоминаний. Я хочу уничтожить всё, что связано с этим прошлым, потому что от него больше никакого толка. Оно позволило ему выжить, давая здоровую ненависть и делая его таким, какой он есть, но теперь это не больше чем атавизм. — И я остался один, — Куро поджимает губы и прислоняется ко мне всем телом; я глажу его по голове, — совсем. Зачем ты?! Зачем ты начал… И вправду, зачем? Я только заставил его переживать это снова. — Ладно. Пошли отсюда. Пошли на улицу, там лучше, — он не смотрит на меня, но я всё понимаю: здесь другая улица, здесь другой воздух, и он хочет поверить, что теперь может быть иначе. — Пойдём, покажу качели. — Я что, соплежуй мелкий, что ли? Качели, — он презрительно фыркает и вскидывает средний палец мне в лицо, а я примирительно улыбаюсь и качаю головой. Они ему понравятся. Он недовольно пинает ногой шину, подвешенную к сосне двумя толстыми верёвками и делает вид, что не интересуется развлечениями, но стоит мне сделать вид, что я усаживаюсь туда, как он резво опережает меня. Я прячу улыбку и опускаюсь на землю, чтобы опереться спиной на дерево и хотя бы немного подремать. Пять минут. С ним сложно, но я уже привык. — Я всё умею теперь зато! — говорит он неожиданно с довольным остервенением. — Лазать по пожарным лестницам, бить собой окна, грызть человека зубами... Я даже люблю всё это. Люблю! Я щурюсь и выжидательно смотрю на него снизу вверх, потому что я знаю, что он заплачет. Я жду этого, потому что понимаю, как это необходимо. Все плачут в детстве, а кто не имеет времени на это — должны наверстать после. Пускай. Главное — не это. — Куро, у тебя есть я. Вот и всё. И больше я не дам тебе потеряться. — Не дашь?.. — он хочет съязвить, кривит красивые губы и впивается пальцами в верёвки качелей. И я готов к сарказму, к отчаянию, к безумию — ко всему, что можно ожидать от него. Я киваю. — Не дам. И он жалко, вымученно улыбается, обнажая ровные мокрые зубы. Я поднимаюсь с земли с налипшей к спине стружкой и грязью, чтобы взять его за руку.