И такое бывает

POV Широ Просыпался я крайне трудно, просто безумно. Да и ночь была та еще — я каждый час пробуждался в холодном поту с дикими глазами, нащупывал рукой мирно посапывающее тело слева и засыпал снова. Первый раз мой сон был столь тяжким. Тем не менее, просыпаться оказалось еще сложнее; мозг отказывался начинать трудовую деятельность и слезно молил меня продлить ему выходные. На что получил, разумеется, решительный отказ. Куро, успевший за эту бредовую ночь стать моим, сквозь сон бормотал что-то неразборчиво, пытался кому-то что-то доказать, и я решил не мешать ему в этом и пойти принять душ с утреца. Кости ныли, спина болела, а на руках откуда-то взялись мозоли, словно я всю ночь уголь разгружал. Впрочем, при мысли о том, чем я занимался в прошедшую ночь, мои щеки наливались отчаянным румянцем. Что, наверное, вполне понятно. Что тут говорить, думал я, затаскивая себя под прохладные струи, я переспал с братом. Мало того, что я его довольно-таки жёстко трахнул, так еще влюбился. Не, не влюбился. Это премерзкое слово мне никогда не нравилось и не подходило под данную ситуацию никак. Пожалуй, даже обожание сильно уж отставало от того ощущения, что зажимало мою грудь в тиски при каждом, даже случайном взгляде на брата. Братская любовь — дело другое и нормальное. И было бы здорово, если бы я ограничился ею. Хотя как брата я его так и не научился любить, я всё еще не могу понять, как это вообще возможно, чтобы этот парень, тонкий и вертлявый, сжимающий своей задницей мой половой орган и, кажется, требующий больше и больше, может быть моим родственником. Ну это же просто уму непостижимо. Да и, признаюсь, иметь парня, которого любишь и иметь брата, которого любишь не как брата — все-таки разные вещи, и если первое еще обретает какие-то очертания нормальности в нашем мире, то второе попахивает уже извращением. Ну да ладно. Посмотрим, может, он все-таки просто похожий на меня и ничего больше. Я помылся, хотя смывать с себя сперму и кровь было занятием не из приятных, и вернулся в комнату. Все-таки то, что я жаворонок всегда было мне на руку. Столько дел можно успеть поутру. Ах да, еще надо не забыть спросить, зачем он ко мне в штаны лазил? Неужели все-таки я был прав? Неужели Куро позарился на мои джинсы? Когда я вернулся, обнаружилось, что мой наглец занял всю кровать и распластался пузом кверху, спихнув мои вещи на пол. И когда я успел их с пола поднять и сложить на кровать?.. Вот она, педантичность моя во всех проявлениях! Надо же! Сам удивляюсь с себя. — М-м-м, который ча-а-ас? — зевая, бубнит братишка, и я едва сдерживаю себя от желания кое-что сунуть ему в открывшийся ротик. О Боже, откуда у меня в голове появляются такие пошлости? Никогда раньше об этом не думал... — Девятый час, через полчаса завтрак, — укладываюсь к нему, сдвигая на край и чуть нависаю сверху — мне так нравится, — ты на меня ноги закидывал ночью, ты знаешь? Куро морщится и пытается меня спихнуть. Конечно же, тщетно, плюс по его довольной мордуленции понятно, что не особо-то он и спихивать хочет, и я лениво целую его в плечо. — Я? На тебя? Это... я нечаянно, — он почему-то пугается и смотрит на меня как звереныш. Да, вот и начал через маску агрессии и независимости пробиваться настоящий Куро, — я больше не буду. Потом краснеет жутко и шепчет мне на ухо доверительно: — А можно... тебя поцеловать? Не могу сдержать смеха, вспоминая, что мы вытворяли вчера, и эта робкая просьба звучит похлеще самого ядрёного анекдота. Куро обижается и сопит, а я уверенно выдыхаю ему в губы: — Можно, гомофоб ты мой. Глазки у братишки начинают бегать, ища пристанище и натыкаются на мою грудь, что отчего-то вызывает у него томненький вздох и поглаживание моей груди ладонями. Мне приятно, разумеется, но я-то понимаю, к чему оно все привести может, поэтому решительно отстраняюсь: — Не сейчас. Умывайся, одевайся и завтракать! — Ну я только начал умира-ать, садюга-а... — хнычет негодяй, и я сдаюсь, позволяю себе обхватить обеими руками его бестолковую растрепанную голову и впиться в приоткрытые губы. — Гад. Не смей больше так делать, паразит... — это я еще сдерживаюсь, хотя пульс уже начал шалить, Куро же ручонками в известном направлении лезет, а я уже чувствую, какая реакция будет, и пока я еще в состоянии себя контролировать, я цыкаю на него и заставляю себя вылезти из койки. Не сейчас. Куро обижается и ворчит, что месть будет страшна, а я одеваю те самые джинсы, которые сыграли роковую роль. — Кстати, — это Куро, застегивая свою ширинку на штанах, — ты почему лег в джинсах спать, а? — Ну так я знал, что они тебе приглянулись. — О да, этот момент, когда на тебя смотрят два возмущенно-удивленных глаза, а ты король. — Откуда?! Нет, скажи откуда! — ух ты, он подскочил ко мне вплотную, яростный такой, аж жуть! — Да потому что я видел, куда ты глазками стреляешь, и сразу понял, что ты очень хочешь ими обладать. — Угу... Тобой я хочу обладать... — Ну, дорогой мой, насчет этого попозже поговорим. Быстро в душ, а я в столовую, посмотрю чего там сегодня дают. — Постой... — послушно торможу у двери и вопросительно оглядываюсь. — А мы теперь... вроде как... вместе? Вот же идиот. Усмехаюсь и киваю: — Какой дурачок... — Сам дурак! Придурок! Гей!!! О, куда понесло-то, смотрю на него выразительно-превыразительно, потом на него бугорочек, который с утра присутствует и покашливаю... Ну-ну. — Тц... Да иди ты... В столовую... — ага, смущен. То-то же, будешь знать, как про геев заикаться. Посвистывая, удаляюсь победителем. И меня совершенно не волнует, что Куро все еще орет мне что-то в спину про месть. То же мне, народный мститель. На завтрак у нас манка с противным маслом в каждой тарелке, бутерброды с ма-аленьким кусочком сыра и какао, от которого меня всегда в душе тошнило. Ударение на первый слог, если что. — Чего ты, а? Рано еще. Есть хочешь? — отрицательно мотаю головой и говорю что-то про дивный запах, поднявший меня с кровати. Эх... Дурацкая вежливость. Она порой граничит с ложью, от этого я отучаю себя. Лучше промолчать, чем польстить. Какой тут запах... Мне стыдно, поэтому я ухожу быстро и опустив голову, пока повариха краснеет от радости за свои блюда, а меня останавливает врач. Вот кого-кого, а его мне почему-то особенно стыдно видеть. После того, что было ночью. Не знаю, мне кажется, что это все неправильно. Ну, не то, чтобы противоестественно... Просто чуточку ненормально. И с каких пор ненормальность вызывает у меня радостную улыбку?.. — Так, Широ, доброе утро. Я машину заказал, сейчас после завтрака с братом поедем в родильный дом, разбираться с документами. Если никого кроме меня это не волнует, то придется мне отрывать себя от работы. — Спасибо, мы сами можем... — Не можете, кто вас выпустит-то? Без разговоров, поели — подошли к моему кабинету, понял? И бунтарю передай, как он, кстати, ночью? Зарезать не пытался? — шутка немного разряжает напряженный воздух, и мне становится дышать легче. С одной стороны. Потому что с другой, по-моему, я все-таки заливаюсь краской при упоминании прошедшей ночи. — Э-э... Да нет. Спал как убитый... Кажется, врач что-то сечёт, потому что взгляд с удивленного меняется на заинтересованный, а потом и на понимающе-снисходительный: — Эвона как, ну славно. — И уходит, оставляя меня размышлять о том, что он имел в виду. Я ничего славного не видел почти. Ну, кроме того, что я обрел человека, с которым чувствую себя чуточку живее, чем без него. Чуточка эта большая, если что. Я просто о таких вещах не умею вообще говорить. Думать — тоже. Не приходилось как-то. Когда я захожу в комнату, Куро меня приятно удивляет заправленной кроватью, сложенными вещами и улыбающейся рожицей, за руку отвожу его в туалет и заставляю умыться, потому что никак иначе взятки я воспринимать застеленную кровать не могу. Я оказываюсь прав, когда Куро с явным недовольством выраженным тихим матом начинает оттирать щеки, ворча что-то невнятное про "долбанного Шерлока". Мне до этого детектива очень далеко. — Шерлок тут не причем, просто стал бы ты прибираться за просто так? Вот и все. — Пф... Ты розовый какой-то. Заболел, что ль? — меня бесцеремонно шлепают по лбу мокрой ладонью, и хотя голос у брата раздолбайский донельзя, но заботу-то в глазах скрыть он не может. — Нет, — убираю руку и вытираю об его же штаны — полотенца почему-то нет на месте, — бежал просто. Док сказал, что после завтрака с ним в родильный поедем. Он всерьез озадачился нашим возможным родством. — Да нахрен надо? Какая разница, блять? И от мата отучу. Раскричался тут. Дискредитирует меня этим в глазах других. — Надо так, не возникай по мелочам. Когда еще возможность в город выехать будет? — У меня — хоть сейчас. Я могу свалить отсюда в любую секунду! — а вот это, произнесенное не без гордости, заслуживает... шлепка, коим я его и удостаиваю. — Эй! За что?! — За все хорошее. Марш в столовую. Займем лучшие места, ну. — Это должно сработать... И точно, Куро радостно выметается из туалета с лицом весёлой лопаты. О Господи боже... Намучаюсь я с тобой, ох, намучаюсь... Но места мы занимаем действительно лучшие — в середине стола — и долго спорим кто должен сидеть слева. Спор бредовый, конечно, но во мне просыпается давно похороненный азарт, и я отстаиваю свой стул не менее яро чем Куро. В итоге нянечка рассаживает нас по своему усмотрению и заставляет отдать свои какао ей в наказание. Мы переглядываемся с Куро и довольно киваем — избавились от этой гадости. Что?.. Неужели найти с ним контакт — реально? Никогда бы не подумал. Ну, если не в том смысле... Так скоро и до взаимопонимания дойти может. А что, классно будет. Действительно здорово. А он тоже думает о чем-то и улыбается, красивый такой... О-хо-хо, красивый... В общем, завтрак прошел более-менее сносно, если не считать перевернутой тарелки с манкой на Наруто, ляпнувшего, что мы похожи на голубей, причем перевернул, как ни стыдно признавать, я, Куро просто хихикал, мол, ага, меня отчитываешь, а сам? А что я, я между прочим его честь в какой-то мере отстаивал. Не позволю я, чтобы кто-то над этим иронизировал. Для этого достаточно держать людей в неведении. Со стороны это выглядит как примирение двух братьев. Вот пусть так и выглядит. Методы примирения никому знать не обязательно. Директор тоже нисходит до посещения столовой вместе со своей секретуткой, бубнит что-то себе под нос про обязательные прививки во второй половине дня и — чёрт — странные звуки из кладовой. Приходится встать и под общий хохот объяснить, что я уронил тумбочку на Куро и перевязывал ему ногу, вот он и стонал. — Всю ночь перевязывал? — недоверчиво косится директор, и его правая щека лоснится в тусклом свете лампочки. — Ага. Показать? — не дожидаясь ответа, Куро раздвигает тарелки и закидывает ноги на стол — в результате запачканы два пацана, стол начинает дрожать, а директорский рот то закрывается, то открывается. Ну как будто он выкрутасов никаких не видел никогда, бр-р, то же мне клоун... — Куро, — шиплю я на него, стаскивая его на стул обратно, — прекрати, иначе... — Что? — страстно выдыхает он мне в губы, и я давлюсь праведным возмущением. — Иначе не буду с тобой... разговаривать. — Усаживаю возбудителя возмутителя спокойствия кое-как, впрочем, эффектом от выходки он доволен и начинает уплетать за обе щеки, а галдеж становится уже невыносимым. Этим дай повод только пошуметь. — Так! Прекратить ор! Всем тихо! Куро лишается прогулки! Да! — распинается директор, пока Куро нагло уминает кашу, глядя на него во все глаза, а я вынужден сообщить, что мы поедем на машине в больницу с врачом так и так. Ребята орут во все голоса, что хотят тоже на машине, и директор с видом «да сколько можно это терпеть» подхватывает за локоток цокающую помощницу и утаскивает ее за дверь. Лишившись главного оппонента, революционеры переключаются на нас, и, пока Куро в наглую лопает уже мою кашу, я что-то доказываю, пытаясь не повышать голоса и как-то отшучиваться. Ей-богу, когда-нибудь я психану ведь. Покрою всех таким энно-этажным матом, какой Куро и не снился даже! Он сжимает мою руку своей под столом и слегка поглаживает большим пальцем... Странно, но я успокаиваюсь, глаз перестает дергаться, и я отнимаю у него свою законную еду. Поняв, что никто их с собой не возьмет, ребята утыкаются носами обратно в тарелки, и я имею уникальную возможность доесть остатки ненавистной манной каши, размазанной по стенкам тарелки. Вот ненасытный брат попался! И не только в плане еды... Позавтракал я очень быстро — удивление-то, да? — и отвел Куро к кабинету, сказав, что вернусь с верхней одеждой. Его куртки я не нашел и, кажется, я знаю, в какой поедет он. Со скрипом отдаю ему свою кожаную, но он почему-то не берет и гордо отворачивается к окну. Ну-ну. Натягиваю на него сзади и обнимаю, чтобы не вырывался, угрожая, что услышать могут. Хотя его ли это пугает?.. К счастью, врач приходит быстро, деловито осматривает нас обоих и интересуется, с чего я стал таким жертвенным, я снова краснею, а Куро мастерски переводит тему на то, что снег припорошил улицу воистину божественно. И кто бы мог подумать, что он выражения-то такие знает?.. Этот растрепанный вредина с узкой за... Кхм. — Да-да, снег потрясающий, — потирает ручки доктор, садясь на переднее сидение такси, а мы залезаем назад, причем тощий Куро как-то сразу занимает семьдесят процентов салона, а я сворачиваюсь чуть ли не пополам, чтобы его не придавить. Чудеса какие-то. — Вы там это... салон мне не пачкайте... — водитель недоверчиво смотрит на нас по очереди, а светящийся почему-то от радости Куро заверяет его, что все будет в лучшем виде. Что именно он подразумевает — одному богу известно. И Куро. Но ответа я не получу ни там ни там. Можно надеть наушники, но Куро беспрестанно пихает меня локтем в бок, и мне остается только мысленно медитировать, чтобы не заехать ему в ответ куда-нибудь между ребер. Меня сегодня поразительно все раздражает! Давно я не был таким... м-м... усталым. Как будто я действительно уголь грузил. Водитель включает радио, а пока наш милый доктор объясняет ему куда ехать, Куро умудряется засунуть руку мне под кофту. Слава богу, что со спины. Тем не менее, я смотрю на него крайне недоуменно, а он поясняет, что по моему напряженному лицу прочитал необходимость в массаже. — Ну и что ты мне в такой позе намассируешь?.. — и все-таки я закатываю глаза, потому что он довольно приятно пощипывает мои затекшие отчего-то позвонки. — А тебя поза какая больше устраивает? — вот извращенец! — Никакая в данный момент... И вообще, — несильно пинаю его по коленке, — прекрати об этом тут говорить! Неймется, что ли? — Ну вообще да, — чего-то он охамел со вчерашней ночи конкретно, — сегодня моя очередь... — Не мечтай даже, не надейся!.. — я отмахиваюсь, вспоминая что такое неизбежность, и в конечном итоге каким-то чудом расслабляюсь. Да, пальцы у него что надо, дело свое знают. — Вы там не уснули? — бодрый голос с первого сиденья тормошит меня. — Да не-ет, что Вы, — Куро хищно щерится, и мне снова хочется ему двинуть, — мы просто не выспались, да, Широ? — Кхе-кхе! Ну, вообще-то да... Поддувало под дверью... — слава небесам, что доктор не смотрит на меня, я уверен, что краснее меня только помидор. Ну получит у меня Куро, ну получит..! — А-а, ну это дело-то поправимое! Я поговорю с директором, он кровать Куро куда-нибудь втиснет, ну, раз вы уже подружились и больше вам замкнутое пространство для взаимопонимания не требуется отдельная. — Требуется!!! — он все-таки ударил меня локтем в глаз, аж зашипело... — Мы и вовсе не подружились, о чем вы?! Я его ненавижу, придурка... М-да. Разучился ты, друг мой, меня ненавидеть. Фальшь изо всех дыр высвечивает, поэтому и врач усмехается себе под нос: — Ничего-ничего, в общей еще скорее подружитесь. Да и я сам понял, что тесная маленькая комнатушка никак не способствует налаживанию контактов, чего-то я погорячился вчера насчет этого. Конечно, мы оба расстроены, потому что понимаем, что... Да ясно все. Куро совсем сник и отвернулся к окну, мне показалось, что побледнел даже. Как он мог так быстро ко мне привязаться? Как я... мог... Чтобы успокоить его, одними губами шепчу, что люблю его и что в пустых коридорах, классах и сортирах — оно даже более драйвовое, но Куро настойчиво отворачивается к своему запотевшему окну, словно плачет. Этого только не хватало! Кто бы мог подумать, что он такой ревун вообще... Жалеть не буду, точно. Жалость мало того что унижает, она еще и лишает человека возможности подняться самому. Но... Все равно крепко сжимаю его ладонь. Он меня меняет. — Приехали! — довольно заключает доктор, расплачиваясь в шофером, а я пытаюсь заставить Куро собраться и не вести себя как идиот. Подумаешь, общая комната. Все равно добьюсь того, чтобы мы рядом спали. Чего он вообще? — Угу... Всего доброго. — Двери за нами захлопываются, и машина, немного увязая колесами в сугробах, уезжает обратно, а мы остаемся втроем против большого серого здания, даже издалека убивающего своей неухоженностью. Даже наша развалина и то как-то приветливее смотрит на людей. Или я просто привык? Но врач тоже как-то сникает, и идет впереди нас уже серьезным, почти военным шагом, вглядываясь в темные окна. Куро сам берет меня за руку, и я буду сжимать ее всегда. Не в прямом смысле, разумеется, но Куро мой взгляд понимает и, вроде, улыбается уголком обветрившихся губ. И когда он простудиться успел? На улице пару минут только. Я вот холода совсем не ощущаю через вязаный свитер, а он в куртке моей топает и еще умудряется простуду за секунду подхватить. Как же он на улице-то всю жизнь прожил? Ну не верится мне просто. — А вот так вот... Захочешь жить — будешь и на улице. — зло шипит мне в ухо брат, и я с ужасом осознаю, что мыслю в голос. — Я правда это вслух?.. — Нет. Говорить не только словами можно. Это верно. Мне становится стыдно, и я поправляю ему воротник, хотя, наверное, больше прячу виноватый взгляд. Мы входим в холл больницы, где на нас тут же налетает уборщица с мешком бахил и заискивающе-вежливо интересуется, как фамилия мамаши. Поняв, что нас приняли за семью, доктор тихо смеется и отрицательно качает головой: — Нет-нет, мы из интерната, и я вчера вам звонил. По архивному делу. — А-а-а, это вы... — голос тут же меняется на официально-деловой с нотками враждебности. — Не топчите по вымытому... Это вы с заведующей говорили по телефону, я у нее тогда полы мыла в кабинете. Здесь посидите, я сейчас подымусь, скажу, что вы пришли... с этими... Эти, то есть мы, к такому привыкли, я вежливо улыбаюсь, а Куро отворачивается, демонстрируя презрительность. — Мы подождем, не торопитесь. А то по помытому и поскользнуться недолго, — учтиво склоняет голову набок врач и тут же начинает автоматически ассоциироваться у меня с Ганнибалом Лектером, кино про которого мы как-то смотрели в интернете. Кино отменное, скажу я вам, и улыбка нашего врача мне сейчас чертовски напоминает вышеупомянутого товарища. Если бы я не знал его давно, испугался бы этой предупредительной вежливости. Все-таки такое пренебрежение его оскорбило. И это заметно, как бы он не улыбался, вот почему "не поскользнитесь" отдает такой язвительной колкостью. Уборщица рьяно сдвигает косынку набок и, громко фыркая, удаляется на лестницу, топая как целое стадо нас. Нас — интернатовцев, так презираемых ею за какие-то грехи. — Ребят, я отойду руки вымыть — привычка — а вы отсюда никуда, хорошо? Широ, я на тебя надеюсь. Я киваю, мол, само собой, но брат, как ни странно, попыток к бегству не проявляет и нахохливается все больше. Как больной простудой. — Ты чего куксишься, м? — убедившись, что никого рядом нет и камер слежения тоже, припадаю щекой к его щеке и тут же отстраняюсь. Моя остается влажной. — Да что ревешь-то? Что опять стряслось? — это даже начинает бесить. Но больше расстраивать. Стереотипы всегда ломаются чертовски больно. А тот парень, показывающий всем средний палец и вступающий в драку при любой возможности ну никак не мог быть слюнявым плаксой. Это действительно был комок противоречий по имени Куро. Куро с обветренными губами, тощими пальцами, и непонятным мне желанием сбежать. Он был напряжен двадцать четыре часа в сутки, но сейчас — нет. И вчера ночью тоже. Все остальное время, проведенное со мной, он был совсем другим, он запомнился мне совсем другим. Хотя, вру. С ногами в разные стороны и пылающими от стыда щеками — больше. — Я... Просто... — приходится прислонить его голову к себе, чтобы он уткнулся в меня, наверное, это успокаивает, — просто мы родились тут, ты и я... А потом... Нас не стало. Стал ты и я. Если мы действительно вылезли из одного пуза. И тогда... где это пузо? Где?! Я понимаю все, хотя звучит это бредом, сказано голосом психа и глаза, уставившиеся на меня, тоже не были глазами здорового человека. Но страшно мне не было. Я крепче прижал его к себе и совсем не понимал, что нужно ему сказать. Я, наверное, бестолковый, но если бы я отвечал на этот вопрос себе хотя бы раз, то он был бы у меня в голове и сейчас я воспроизвел бы его, но я никогда не мог найти этого самого ответа. Где? Ну живет где-нибудь, может, детей еще нарожала, нас не вспоминает. Или умерла при родах, такое тоже бывает ведь. Таких как мы — тысячи. И никто никогда не узнает ответа на этот треклятый вопрос "где?". Почему он считает, что особенный и должен знать? Почему он вообще особенный? Но сказать что-то определенно надо, потому что так жадно на меня никто и никогда не смотрел. Я открываю рот неуверенно... — Ну... А какая разница? Мы — здесь. И мы здесь не за этим, чтобы узнавать где. Если бы она нас хотела найти, поверь, она бы нашла. И он тоже. Ты же большой. Большой сейчас действительно он, не я, потому что у меня начинает щипать глаза, хотя ничего трогательного или нового я не сказал ни ему, ни себе. Наверное, сама атмосфера давит на психику. Мы же действительно родились здесь. Не знаю, становится ли легче Куро, но мне наоборот теперь тяжелее дышать раза в два. Доктор наш и заведующая приходят одновременно, пожимают друг другу руки, впрочем, без слащавых улыбок, что не может не радовать, хоть где-то есть возможность наслаждаться искренностью — пусть даже это искреннее презрение. — Ну-с, — голос у врачихи не очень приятный, но уши не режет, и то хорошо. Мы с Куро поднимаемся, а руку мою он не выпускает сам, как будто боится, — это вы, значит, Зетсу? — Зетсу я, — без тени радости поправляю я, — а вот он не знает свою фамилию. — Так, архивы я, конечно, полистала, хоть это и не положено, и могу с уверенностью заявить, что в дом малютки поступали оба, мы тогда еще их курировали, правда, я лично не помню их, ну, сами понимаете, сколько через меня народу проходит, но по документам все чисто. Оба Зетсу до трех лет пробыли в доме малютки, как должно быть, а потом мы уж, извините, не обязаны проверять куда и чего. Но вообще можно связаться с детдомом нашим областным да узнать, были ли они там, сколько были, ну и так далее... — Подождите, подождите, — врач потер переносицу, а Куро отошел к окну, как будто стоять и слушать было очень трудно... Ну не знаю, я стоял нормально. — Вы хотите сказать, что они — точно братья-близнецы, да? — Ну да, — женщина села на стул и закинула ногу на ногу, один чулок у нее немного поехал, и я бы ей сказал, наверное, но чего-то передумал, — ошибка исключена. У нас тогда нянечка другая работала, вот она всех отказников прям по именам помнила. Померла, правда, год назад. — А кто родил узнать-то можно? — Да можно в принципе... Но скажите честно, — она наклонилась вперед, заглядывая врачу в глаза, — вам оно надо? Эта женщина сама раскаивается, наверное, но не настолько, чтобы разыскать их, — она кивнула в сторону Куро, который оперся ладонями на подоконник, отчего плечи поднялись вровень с головой. — Верно, — я поднялся, решив, что ловить здесь больше нечего, а все, что было можно, мы узнали и так, — вам спасибо. — Да не за что, Господи, — она пожала плечами, а наш лекарь неловко чмокнул ей руку, — ой, ну это лишнее, до свидания. И все-таки ей было приятно, потому что она вдруг поправила заколку в волосах в форме ящерки и стала какой-то совершенно счастливой, как будто он ей в любви признался. Таким серым здание больше мне не казалось. Мне, по крайней мере. Куро шел так же нахохлившись и ссутулившись, руки держал в карманах, а настаивать я не стал. Так мы дошли до автобусной остановки, и я хотел спросить, почему сюда мы ехали на такси и тратили деньги, но не стал. Врач пошел к самой проезжей части ловить автобус, которые тут ходят по-любому нечасто, судя по слою снега на автобусной скамейке, а Куро ходил взад-вперед, сжимая руки в кулаки. Ну, греет, наверное, подумалось мне, пока он не подскочил ко мне слишком неожиданно и не схватил за грудки: — Шлюха! Блядь! Сука... ненавижу ее! — я опешил от неожиданности, от того, насколько внезапно и точно он совершил свой прыжок, потому что под спиной я уже чувствовал холодок снега через вязаные кольца свитера, и раскрасневшееся зарёванное лицо, выражающее сейчас боль намного сильнее нежели ярость. Поделать я ничего не мог, только отворачивал лицо от ударов, которые сыпались на меня со всех сторон, как будто шлюхой и блядью был именно я. Доктор, поскальзываясь, подбежал и начал оттаскивать с меня Куро, хоть я был скорее против чем за, я понимал, что так он успокоится намного скорее, хоть разбитый нос начинал кровоточить и дышал я уже через рот, рискуя остаться со сломанной челюстью. Но Куро поразительно быстро переключился на врача, как будто избить нас он планировал с самого детства, и вот теперь ему представляется такой уникальный и замечательный в этой уникальности случай. Врач в отличие от меня сопротивлялся, давал ему несильные, но увесистые подзатыльники и спокойно повторял, что мы её найдем, если Куро так хочет. На что Куро устроил самую настоящую истерику, заявив, что порешает ее и ее хахаля, который, возможно наш отец, а возможно, и нет, и мне пришлось перехватить силой руки Куро, чтобы он не покалечил ни себя, ни нашего Айболита, который держался, в общем-то, очень молодцом как физически, так и психологически в этом Ледовом побоище, хотя было заметно, как ему самому неприятна эта ситуация. Но она была, так сказать, необходимой кульминацией, даже, скорее, развязкой, потому что Куро надо было выплеснуть себя куда-нибудь, а лучшего способа и времени быть не могло. Он бы устроил драку там, в интернате, и последствия были очень уж другими. В итоге он успокоился по мнению врача, по моему мнению просто устал и закрыл глаза, тяжело дыша плохо зажившей губой, которую он поранил вчера еще... Но вчера калечиться было можно, сегодня — нет. — Уснул... — шепнул мне врач, и я согласился — Куро действительно задремал, как Везувий, только что выплеснувший всю свою ненависть, — счас приедем, возьмешь ему чая и, так уж и быть, сегодня ночуйте там же, раз вам так понравилось. Ну я же вижу, понравилось. Никто не трогает, тишина, можно говорить о чем угодно... Да? А еще можно ломать друг друга, ломать себя, пытаясь вылезти из собственной шкуры, залезать в чужую и прочно обосновываться там, плеваться кровью и любовью, дышать в унисон и засыпать под одним одеялом. — Да, вы правы, — вздыхаю я, когда подъезжает маршрутка. Втаскиваем мы Куро вместе и занимаем все задние сиденья, потому что он очень уж любит раскидывать руки и ноги. Старушки перешептываются насчет отца-алкаша и бедных детей, а мы понимающе переглядываемся с доком: кому как не нам это все давно перестало казаться обидным? В интернате тихо, потому что по времени две группы в спортзале, а потом пойдут гулять, значит, мы можем спокойно отдыхать без опасения, что нас потревожат, доктор говорить мне ровно то же самое и добавляет, что принесет нам обед сам. Мне жутко неловко, но он говорит, чтобы я прекратил нести чушь, и я затыкаюсь. Пора мне уже привыкнуть, что он — самый настоящий человек. Куро мирно посапывает в моей куртке и в моих объятиях, пока врач отошел, а я думаю о том, что же творилось всю жизнь у него в голове, раз выплеснулось в такой бунт против суровой действительности, в которой мы никому кроме друг друга и нашего замечательного доктора не нужны?..