Офицер и джентльмен

Герин получил аванс и смог снять студию в полубогемном районе. Всего одна комната под самой крышей, но зато с центральным отоплением и канализацией. Как странно, что то, чего и не замечал три года назад, теперь представляется немыслимой роскошью. Через пару недель снова перестанем замечать, усмехнулся он сам себе. Мать пришлось переносить в новый дом на руках. Выйти она сама уже не сможет... пока не выздоровеет. Он не понимал этой странной чахотки, поразившей его женщин, более того, складывалось впечатление, что доктора разделяли его недоумение. И поэтому ему все казалось, что элементарное тепло и сытная еда подействуют лучше всяких лекарств. Будто родные были цветами, чахнувшими от плохого ухода. — Смотри, Герин, у тебя нарядов больше, чем у меня! — засмеялась Эйлин, и он залился краской. Господин директор отдал ему, похоже, весь свой прошлогодний гардероб. — Давай купим тебе новое платье, сестренка. — Не надо, зачем мне сейчас, — она бледно улыбнулась. — Бесполезная трата денег. Купи лучше мяса. Он тоже улыбнулся в ответ, пообещав себе подарить ей нарядное платье с первой же получки. Вместе они переделывали меховое пальто Эштона Крауфера в шубу для Эйлин. Герин привычно резал и сшивал плотную кожу по разметке сестренки, вспоминая свою вторую арктическую экспедицию — сколько там пришлось вот так провозиться со шкурами и брезентом, когда их унесло черт знает куда во льдах... Большая часть клади тогда пропала, и они мастерили сани и сооружали лагерь из подручных средств. Почему тогда холод и голод воспринимались чуть ли не с упоением? Герин никогда не мыслил себя служащим в присутственном месте, ранее подобное занятие виделось ему унылым и скучным. А последние пару лет — недостижимым. Но работать секретарем директора оказалось вовсе не скучно, скорее беспокойно. Он целыми днями носился с бумажками, переписывал их, отвечал на звонки и готовил кофе. Первый секретарь, Морис, сбросил на него всю неквалифицированную работу, оставив себе чисто референтские обязанности, и Герин искренне удивлялся — как до этого тот справлялся со всем один. Вот и сейчас Морис сосредоточенно склонился, выписывая сводную справку для начальника, в то время как Герин сопровождал очередного посетителя. Тот был крупным промышленником, и господин Крауфер даже встал из-за стола, с самым дружелюбным видом выходя ему навстречу. — Наконец-то вы почтили меня своим присутствием, господин Норд, — он пожал посетителю руку и, не выпуская, провел его к креслу. — Вы ведь предпочитаете чай, не так ли? — После вашего последнего циркуляра, дорогой господин Крауфер, я предпочитаю исключительно кофе с коньяком. Или коньяк с кофе. Директор развернулся к бару, укоризненно заметив: — Вы мне льстите, это не мой циркуляр... Я всего лишь заведую планированием. Герин попятился к выходу — за кофе. Промышленник сладко улыбался, сверля спину Крауфера тяжелым взглядом: — Но вы ведь не откажетесь обсудить некоторые аспекты этого планирования... в дружеской атмосфере, дорогой господин Крауфер? "Конечно, не откажется", — думал про себя Герин, пристально следя за заваривающимся кофе. За прошедшие пару недель он проникся к начальнику настоящим уважением, даже восхищением. Эштон Крауфер обладал поистине стальной волей и упертостью, идя к своей цели, точно танк. Такой очень маневренный танк. И фантастически работоспособный. И Герин даже знал эту цель — Крауфер честно холил и лелеял свою тяжелую промышленность, пытаясь стимулировать развитие самых перспективных, по его мнению, направлений. Наверняка и сейчас в кабинете разговор идет отнюдь не о взятках и откатах... Хотя, от взятки господин директор тоже не откажется. Эштон никогда не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться зрелищем прислуживающего ему Герина. Тот делал это с таким достоинством, словно придворный вельможа при теле Его Величества. Такое постыдно-плебейское сравнение каждый раз всплывало в сознании Эштона и приятно щекотало изнутри, стоило только бросить взгляд на дойстанского дворянина с подносом. Как бы он ни старался отогнать сладкий образ... ведь это невероятная глупость — так по-детски воображать себя королем. Такими темпами можно довоображаться до уютной комнатки с мягкими стенами и добрыми, почтительными санитарами. Но Герин положительно сводил его с ума, особенно когда вот так серьезно смотрел в лицо, ожидая дальнейших распоряжений. Эштон кивнул ему, отпуская, а тот улыбнулся в ответ одними глазами и едва вздрогнувшими уголками губ. В паху заныло особенно призывно, отдаваясь почему-то тянущим чувством в груди, и Эштон отвернулся. Пожалуй, с ожиданием в засаде здесь пора заканчивать и можно идти в атаку. Жирный промышленник окинул удаляющегося секретаря оценивающим взглядом и ухмыльнулся: — Обзавелись телохранителем, господин Крауфер? Неужто опасаетесь за свою драгоценную жизнь? — Истинно драгоценную, господин Норд, — елейно протянул Эштон. — Истинно драгоценную. Он был весьма доволен Герином: тот так старательно исполнял свои обязанности. Правда, совершенно, абсолютно не замечал авансов своего шефа. Эштон уже раза три приглашал его с собой на ланч. В первый раз секретарь попробовал отказаться, но ему не позволили: — Воспринимайте это как приказ, Герин, я желаю кое-что обсудить с вами и не собираюсь терять время. О деньгах не беспокойтесь, это деловой ланч, и вам не нужно за него платить. И Герин вежливо наклонил голову, смиряясь. Пришлось тогда на самом деле дать ему задание: подготовить экономический обзор по потенциалу дойстанской авиационной промышленности. Даже удивительно, но этот бывший светский бездельник и спортсмен, никак не связанный с деловыми кругами, очень прилично справился с задачей. И на следующий ланч они пошли уже под предлогом обсудить эту самую промышленность. — Я впечатлен, — улыбался Эштон, накрывая ладонь собеседника своей. — Тем, что новый Дойстан умудрился не развалить хоть что-то из своего наследия. Но еще больше — вами. Ведь вы никогда ранее не работали в экономической сфере, Герин? — Они все же понимают, что растащив военную структуру, они зарежут сами себя, господин Крауфер. На самом деле, они разнесли только армейскую иерархию, заменив ее своей, причем гораздо более жесткой, — Герин снова улыбался одними глазами, но на этот раз грустно. И не убирал руку. Просто не обращал на этот жест никакого внимания. — Относительно меня — вы правы, я никогда не занимался ничем экономическим... Если не держать за подобное организацию одной снабженческой экспедиции к арктическому лагерю. Эштон откинулся, закуривая. Неиспорченность Герина в некоторых вопросах просто поражала: его можно было обнимать за плечи и тискать за руки, а он явно воспринимал это все как выражения покровительства. — Пожалуй, это можно зачесть, как деловой опыт. А чем вы занимались в этом вашем арктическом лагере? Герин с воодушевлением рассказывал об исследованиях новых земель, в том числе и посредством летных экспедиций. И Эштон слушал его с легкой завистью: сам он никогда не был настолько свободен, чтобы вот так беспечно прожигать свою жизнь в поисках приключений. — А у вас была невеста, Герин? — поинтересовался он во время третьего их совместного ланча. — Должно быть, это была самоотверженная девушка — ждать вас из этих бесконечных путешествий... — Увы, — Герин усмехнулся, — это была прекрасная и достойная девушка, но она не дождалась меня и из второго путешествия. Впрочем, самоотверженность — это последнее, что я счел бы за достоинство женщины. — Вот как? — удивился Эштон. — А что же вы сочли бы за достоинство? Только не говорите мне, что... И он обрисовал в воздухе некий контур, напоминающий гитару. — Несомненно, — засмеялся Герин. — Это одно из важнейших достоинств. Но кроме того, мне было бы гораздо более по душе, чем жертвенность, если бы она получала удовольствие вместе со мной, разделяя общие стремления и увлечения. У одного моего товарища была жена — летчица, и я всегда восхищался их союзом. Эштон лишь покачал головой, изумляясь такому идеализму взрослого, вроде бы, человека. Но все эти предварительные игры можно было сворачивать — они приносили совсем не тот результат, на который рассчитывал Эштон. Пора было приступать к главному блюду. Поздно вечером он, потягиваясь, встал из-за стола и отошел к окну, ожидая своего секретаря, посланного за очередным кофе. Все его тело горело от предвкушения, где-то глубоко внутри, казалось, звенела натянутая струна. Герин наконец явился и только недоуменно оглянулся, услышав щелчок дверного замка. Он склонился над столом, расставляя приборы, а Эштон медленно подошел к нему и огладил крепкие ягодицы, поднимаясь вверх по спине и останавливаясь на шее, чтобы приласкать ее большим пальцем. Мускулы под его рукой закаменели, и Герин резко развернулся. Эштон отступил на шаг: его вовсе не прельщало получить сейчас по морде и валяться тут с сотрясением. — Что это значит, господин Крауфер? — голос дойстанца звенел от злости. — Неужели, — усмехнулся Эштон, — мои действия можно толковать двояко? Герин вспыхнул: — Вы сильно ошиблись с объектом своих... действий. — Мне кажется, дорогой друг, это вы ошибаетесь. Неужели вы полагали, что я просто так плачу вам из своего кармана, когда мог получить те же услуги за счет министерства? — и он снова усмехнулся, твердо глядя в черные от бешенства глаза Герина. — Хотя ваша работа безупречна, должен признать. Герин залился бледностью. — Вы... вы принуждаете меня к содомии? — Я вам за это плачу. Не хотите — никто вас принуждать не станет. Эштон указал рукой на дверь, следя за реакцией своей жертвы из-под опущенных ресниц. Он шел ва-банк: если Герин сейчас уйдет, то больше его будет не получить. Хотя... ведь он может еще передумать, не так ли? Имея перед собой перспективу возвращения в трущобы. И Эштон тонко улыбнулся: — Не беспокойтесь, за этот месяц вы деньги получите, даже если прослужите только половину срока. Так что решайтесь или уходите. Герин замер, неверяще глядя перед собой. Что ж, за последние годы стоило привыкнуть к подлым выходкам судьбы. Он бы скорее сдох от голода, чем терпел подобное унижение... если бы был один. Но ведь сестре стало лучше в новом доме, и даже мать, кажется, чаще приходила в сознание. Врач говорил, что виден прогресс. Неужели придется распроститься с этой надеждой? Нет, с горькой насмешкой над самим собой подумал он, истинный джентльмен не поставит интересы собственной задницы выше жизни своих близких. — Хорошо, — потухшим голосом сказал он. — Я согласен. — Тогда раздевайтесь. Горячее удовольствие разливалось по телу Эштона, пока он следил, как Герин непослушными пальцами пытается расстегнуть пуговицы. — Я сам, — сказал он и принялся медленно снимать с него одежду, покрывая поцелуями вожделенное тело. Герин бессильно опустил руки и зажмурился. Он дрожал все то время, что его ласкали, и это сводило Эштона с ума, хоть дрожь эта и была порождена не страстью, а отвращением. Как бы ни был господин директор искушен в любовной науке, он не смог добиться от Герина отклика, и, видя это, не стал долго тянуть: — Наклонитесь и раздвиньте ноги. Эштон осторожно растягивал скользкую от масла задницу своего секретаря, поглаживая в районе простаты. Второй рукой Эштон сжимал его член и вскоре почувствовал недвусмысленную реакцию на свои действия. Герин спрятал лицо: испытываемое им возбуждение не было приятным, скорее болезненным. И унизительным чуть ли не более всего в его положении. Он испытал почти облегчение, когда это мерзкое чувство схлынуло под влиянием острой боли. Терпеть пришлось невыносимо долго, хотя объективно прошло, наверное, не больше пяти минут. Он только закусил запястье, стараясь не издать ни звука. Эштону совсем не хотелось, чтобы все закончилось так поспешно, он бы растянул это подольше, чем пара жалких минут, но, пожалуй, не стоило так уж мучить Герина в его первый раз. К тому же, вид судорожно сведенных мускулов на его спине, его сжимающаяся от боли и снова расслабляющаяся усилием воли задница — все это заставило Эштона прийти к финишу бурно и быстро. Он застыл на мгновение, прихватывая губами загривок своего невольного любовника. Потом отошел, застегиваясь, и закурил. Герин сполз со стола на пол, все так же закрывая лицо. Он был похож на сломанную куклу. — Одевайтесь, — недовольно сказал Эштон. — И прекращайте изображать из себя поруганную двенадцатилетнюю девственницу. Я вас не насиловал, и вам не двенадцать лет. Герин посмотрел на него пустыми глазами и попытался встать, хватаясь за край стола и соскальзывая. Эштон, страдальчески морщась, сунул ему в рот чашку с остывшим кофе. Тот сделал несколько глотков, стуча зубами, а потом резко отстранился и встал. — Дерьмо, — процедил он. — Дерьмовый у вас кофе. — Вы его сами заваривали. Извольте поспешить, я подброшу вас до дома. — Не стоит беспокоиться, господин Крауфер, я доберусь сам, — ответил Герин, угрюмо натягивая штаны. — Это не предложение, Герин, а приказ, я хочу, чтобы вы выспались и явились завтра как обычно к шести, — господину директору совсем не хотелось отпускать его сейчас скитаться по ночным улицам — мало ли что взбредет в голову спесивому дворянчику. — Вы собираетесь всю мою жизнь контролировать? — осведомился тот со сдержанной яростью. — Скажем так: большую ее часть, — невозмутимо заметил Эштон. В машине Герин замер ледяной статуей, сложив руки на коленях и уставившись в окно. Эштон полпути лениво любовался его прекрасным профилем напротив, а потом, наскучив неподвижностью, пересел рядом и положил ладонь ему на затылок. Герина передернуло от отвращения. — Извольте, — с трудом произнес он, — избавить меня от ваших непристойностей хотя бы на людях. Эштон помедлил, размышляя о том, как скоро он сможет склонить гордеца к минету в машине прямо при шофере. Но руку убрал. Герин думал о том же: что глупо выделываться и показывать гонор, сдавшись один раз, он подписался и на все остальное. И что может быть бездарнее, чем потерять положение теперь, когда он уже пошел на такую низость. А ведь скоро господину директору надоест играть с ним в эту грязь, и тогда его наверняка без сожаления вышвырнут за дверь... Будь, что будет, — безразлично заключил Герин и прикрыл глаза. Машина остановилась. — До завтра, Герин. — До завтра, господин Крауфер. Лишь на миг Эштон пожалел, что глаза Герина погасли и больше не светились той мягкой улыбкой, к которой он, оказывается, уже успел привыкнуть.