Rouse

- Номер четыреста двадцать четыре. Он прибыл. - Приведите его сюда. - К сожалению, на данный момент это невозможно. - Почему же это? - он удивленно приподнял бровь. - Ему... Ему отшибло мозги, - с трудом поборов волнение и страх, произносит врач, мгновенно исчезая из Его поля зрения. Джиен очнулся не от ноющей боли в затылке. И даже не от яркого света, бьющего в глаза. Он просто понял, что пора распахнуть веки, оглядеться по сторонам, вытащить из носа эти противные пластиковые трубки и сесть на кровать, поежившись в просторной глаженой сорочке. На полу манящими огоньками переливались тысячи отражений встроенных в потолок лампочек. Интересно выходило: на потолке лампочек всего двенадцать, а на гладкой плитке их было больше сотни, может, даже тысяча. Вот Джиен и сидел, то задирая голову к потолку, то отпуская ее вниз. Произвольная разминка избавила от боли в затылочной доле, разгоняя застоявшуюся кровь по телу. Вместе с кровью проснулось и любопытство, соответственно также разливавшееся по венам и артериям вместе с эритроцитами и прочими прелестями красной жидкости. Неподалеку, буквально в шаге от койки, стоял голубой пластиковый столик. Обычно, на такие шаткие и сравнительно бюджетные конструкции складируется весь скромный скарб пациента, плюс парочка бумажных стаканчиков с таблетками. Скарба не было, а вот таблетки были. В стаканчике побольше, который стоял левее, вальяжно разлеглись две большие желтые пилюли. Если поднести одну из них к свету, то можно разглядеть мутный порошок внутри желатиновой оболочки. Противная желтизна не внушала доверия, и Джиен осторожно положил таблетку на законное место. Во втором стаканчике справа мертвым грузом покоилось нечто белое и невзрачное, так что внимание Джиена переключилось на стопку бумаг, прошитую нитками с обложкой из темного картона. Похоже на плоскую прямоугольную тарелку. Обложка была испещрена странными знаками, небрежно выведенными ярко-красным маркером. Джиену эти знаки показались смутно знакомыми, но от малейшего напряжения памяти, складывалось впечатление, будто ее нет. Нет никакой памяти вовсе. Словно бы его заставляли вспоминать какие-то деяния из его прошлой жизни. Внутри большой плоской тарелки с черное обложкой находились тонкие листы, исписанные такими же знаками. Такими подозрительными и непонятными. На периферии сознания мелькнула идея заговора, но тут парень наткнулся на картинки. Яркие матовые картинки. Изображенное на них лицо было до боли знакомым. Но опять же, вспомнить кто это и почему лицо этого человека кажется привычным, никак не удавалось. Сощурив глаза, Джиен снова уставился в пол. Поразмыслив, он соскользнул с койки и плашмя улегся на гладкий кафель, закрыв глаза. Так казалось правильнее, так казалось нужнее. Картинки, папка, лампочки... Все превратилось в карусель с лошадками в центральном парке, в воскресный день. Много людей, шум, детские крики и смех. Все это, достигнув наивысшей точки, вдруг гармонично излилось в тишину, и эта тишина обрушилась на перепонки мертвым грузом. "Доброе утро! Сегодня среда, двенадцатое февраля. Как ваше настроение? За окном плюс десять градусов и синоптики обещают нам кратковременный дождь, но мы с вами будем надеяться на то, что облака обойдут нас стороной, верно? Сейчас девять утра пятнадцать минут, и я начинаю нашу программу по заявкам! Пишите, звоните, мы будем рады поставить именно вашу любимую песню! А пока, послушаем с вами новый хит замечательного нью-йоркского бэнда "Энтони энд зе Джонсонс"! Поехали!" Этот утренний эфир не отличался от других утренних эфиров. За исключением одного: Место Джиена пустовало. - Хороший он парень... Может с ним что-нибудь случилось? - задумчиво произнесла Карим, постучав кончиком карандаша по носу. Сынхен натянуто улыбнулся, покачав головой. - Не думаю. Не забывай какой сейчас год. - Точно, двухтысячный... Джиен все время твердил, что его настигнет страшная кара. Он даже знал конкретную дату своей судьбы: 20.02.2000. Либо нули и двойки волновали извилины странного парня, либо действительно он обладал сверхспособностями. У него, казалось, на лбу высечено, что он особенный.