Rouse

Ночной Сеул, миллиарды огней никогда не спящего города, освещенное мутными отсветами чернильное, безграничное небо, расчерченное ровными рядами искусственных небесных светил. Высотное здание в самой сердцевине бесконечного потока жизни корейской столицы, крыша, огороженная блестящими хромированными перилами. Прислонившись спиной о бордюр, курят двое. Конец девяностых. Рваные светлые джинсы, рубашки с длинными рукавами и объемные пальто на плечах. Прохладно. Два дрожащих огонька, словно путники среди ночной пустыни, едва тлеют и грозят потухнуть навсегда. С каждой затяжкой оранжевый отсвет становится ярче, но лишь на одно мгновение. Затем он, едва встрепенувшись, снова оседает среди мутной полутьмы городской ночи и старается раствориться среди энергетического потока. Докурив почти одновременно, двое бросают короткие, дымящиеся окурки в стеклянную пепельницу, стоящую на столике с дрожащей на ветру скатертью рядом. Белая ткань скатерти, словно призрак, блекло светится, выступая из мрака. Заглядевшись, один застывает перед колыхающейся тканью. Второй, мягко улыбнувшись, зовет его поскорее вернуться. После секундного оцепенения, первый отрывает глубокий, непроницаемый взгляд от скатерти и следует за вторым по лестнице, ведущей вниз, прочь от пронизывающего ветра и этой разрывающей душу ностальгической картины. Но красота вида, открывшаяся несколько минут назад, оставила след в душе каждого. Не спеша спустившись по ступенькам на свой этаж, они заходят в теплый коридор, устланный дорогим ковром. Заглушая шаги, ковер словно заклинает поздних посетителей ступать как можно тише. Часы в холле пробили два часа ночи. Первый машинально оборачивается в сторону древнего раритетного часового механизма, словно удостоверяясь в правоте мерила времени. Прошествовав почти до конца коридора, второй достает из кармана черного шерстяного пальто ключи с золотистым брелком и открывает дверь из красного дерева. Двоих поглощает номер отеля, замок щелкает изнутри, раздается еще несколько громких шагов и все стихает. Жизнь перетекла из одного измерения в другое. Свет в номере загорается не сразу. Молча сняв обувь в темноте, первый тянется к включателю и опускает движок, приводящий в действие целую систему. Секунду поразмыслив над надобностью запрашиваемой функции, система дает добро и озаряет номер мягким, нейтральным светом. Первый скидывает синее кашемировое пальто с плеч и бросает взгляд на второго, который внимательно изучал повадки и движения спутника. Первый ласково улыбается. И эта улыбка служит сигналом, включателем иной системы. Сделав неспешный шаг, второй обхватывает прохладными ладонями, пропахшими сигаретным дымом и ночью, лицо первого и мягко, осторожно касается его губ своими. Прохладные, мягкие… Они похожи на мягкость свежих подушек, только принесенных из благоухающего весеннего сада. Вдыхая аромат горьких сигарет, второй неспешно продолжает целовать желаемые губы, обняв первого за бедра и несильно прижимая к себе. Первый, прикрыв глаза, с удовольствием отвечает на поцелуй, углубляя его, позволяя проникнуть языку в свой рот и аккуратно изучать его. Вся тихая, ночная идиллия взрывается фонтаном чувств, когда объятья становятся крепче, бедра прижимаются друг к другу, языки сплетаются вместе, а молчание вспарывается первым, робким стоном. Второй нехотя отстраняется, крепко взяв за руку первого, и тянет за собой в сторону спальни. Опустив его на мягкое ложе, сам оказывается сверху, впиваясь в губы совсем по-другому. С желанием. С мольбой, с искрами в глубоких черных глазах. И все в душе первого переворачивается в этот момент. Он сдается под напором этих мужественных чар. Смуглые плечи, черные, как смоль волосы, серебряный крест в ухе и колючий, выбритый затылок. Протягивая руку к щеке второго, первый, сглатывая слюну, вздыхает и кивает, позволяя делать с собой все. Он доверился. Он позволил любить себя так, как его не полюбит никто другой. И в этот момент начинает работать третья система. Щелкнув зажиганием, он разогревается, ускоряя свой темп. Появляются алые искры, высекающиеся из-под чугунного колеса. Подобно оголенным проводам, такой же опасной энергией наполняется обнаженное тело первого, покрытое влажными поцелуями второго. Нет, он не изучает его. Он знает его, видит насквозь. Но тот его взгляд на крыше… То, как он смотрел на белую дрожащую ткань, заставило его засомневаться. Человек, который так внимательно может видеть работу иной системы, не так-то прост. И владеть таким человеком практически невозможно. Но второму удалось. Он улыбнулся, как улыбались римские завоеватели. Теперь эта система принадлежит ему. И он изменит ее, направив разрушительную энергию в другое русло. Он направит ее в ночное небо Сеула конца девяностых годов. У него есть несколько лет, чтобы превратить эту систему в нечто иное, нежели разрушительная сила для всего мира. И сейчас он целовал вожделенное тело не потому, что так надо. Он делал это потому что хотел. Потому что любил.