Лёд и пламя

The xx – Together

Рождественское утро радует небольшим морозцем, чистым небом и слепящим солнцем. За окном лёгкий ветер покачивает деревья, а медленно падающие на них снежинки поблёскивают в первых лучах света. В комнате приятно тепло, в объятиях любимого человека ещё теплее. Ынхёк просыпается первым, обводит небольшое, но уютное помещение сонным взглядом и улыбается, останавливая его на обнажённой спине своего парня. Донхэ спит рядом, засунув одну руку под подушку, а другую свесив с кровати. Полуторка слишком узкая, чтобы уместиться с удобством двум взрослым мужчинам. Но их это никак не ущемляет, наоборот, так они чувствуют родного человека ближе, чем когда-либо ещё. Взгляд Ынхёка скользит по широким плечам, вдоль позвоночника от шеи до упругих ягодиц, спрятанных под тонкой тканью простыни. Парень широко улыбается и заливается румянцем, вспоминая, как прошлой ночью он срывал с уст Донхэ сладостные стоны, проникая в него и оставляя синяки на аппетитной заднице, что так охотно подмахивала ему. Жар Донхэ обжигал и распалял желание. Желание, которое было не приглушить ни тем, что стены тонкие и за ними спят маленькие дети, ни тем, что они занимались любовью буквально часов за пять до того, как оказаться в бывшей комнате Ынхёка наедине. Они приехали на Рождество в детдом, где вырос один из них, но даже здесь, в этом святом месте, не смогли утихомирить свою похоть. Наклоняясь к нежной коже Донхэ, Ынхёк целует его чуть ниже лопатки, тянет язычком до шеи, затем по ней, а его рука пробирается под простынь и сжимает ягодицу парня. Тот мычит во сне, но не просыпается. – Вставай, любимый, – шепчет ему на ухо Ынхёк, посасывая мочку с маленькой серёжкой. Когда Донхэ начинает вошкаться, Ынхёк ложится на бок лицом к возлюбленному и наблюдает за ним. Тот чешет макушку и резко поворачивается к своему Хёки, а завидев довольный взгляд, теряется. Чувствует, как холодятся влажные следы, что на нём оставил Ынхёк, и смущается ещё больше. Но Донхэ быстро отходчив, поэтому вдоволь насмотревшись в любимые шоколадные глаза, он целует своего Хёки в кончик носа и прижимается к его груди щекой, закидывая свои правые конечности на него самого. – Как спалось? – голос Ынхёка нежен и щекочет слух. – Сладко-сладко, – спросонья хрипит Донхэ. – А самочувствие как? – Уже привык, не волнуйся. – Донхэ снова краснеет, но Ынхёку этого не видно. Их ночи стали ещё короче с того самого момента, как они вышли из тёмной подсобки, держась за руки. Тогда они разделили свои чувства друг с другом, сбросили груз ревности, взаимного непонимания и боли оттого, что хоть и так близко, но не вместе. Тогда, пока не открылись дверцы лифта на пятом этаже, они пообещали друг другу любить и не предавать. Не предавать чистых чувств, веры и надежды на совместное будущее. Тогда они на мгновение стали детьми и полностью доверились друг другу без сомнений и сожалений. А стоило-то всего лишь зажечься Донхэ пламенем ревности, а Ынхёку остудить его поцелуем самого айсберга. Они поймали точку своего шаткого и такого непостоянного равновесия, и, кажется, им всё по плечу, лишь бы они были друг у друга. – Пойдём завтракать, соня, – по-доброму мурлычет Ынхёк, вопреки своим словам прижимая Донхэ к себе крепче. – А что на завтрак? – обжигая дыханием кожу на груди своего Хёки, спрашивает Донхэ. – Что-нибудь продолговатое и бьющееся? – в голосе Ынхёка появляется соблазнительная хрипотца. – Ты снова этого хочешь? – Донхэ поднимает голову с груди любовника и смотрит ему сквозь глаза прямо в душу. – А ты разве сможешь отказаться? После очередного вопроса Донхэ опрокидывает Ынхёка на спину и медленно начинает соскальзывать вниз вдоль сексуального тела, исчезая под простынёй. Оставляет на внутренней стороне бедра своего Хёки утренний поцелуй и спрыгивает с кровати, утягивая простынь за собой. Со словами «Свободу сосискам и яичнице!» Донхэ выбегает из комнаты, оборачиваясь тонкой тканью и немного прихрамывая. Проходящие мимо дети, искоса смотрят на него, но разве Ли Донхэ когда-то что-либо смущало? Ну, если это не касается Ли Хёкдже… – Придурок, – смеясь, говорит в пустоту Ынхёк и раскидывается на свободной кровати звёздочкой. А на его груди в свете утреннего солнца блестит цепочка. Та самая, что ему подарил Донхэ четвёртого апреля в пятнадцать минут первого часа ночи. Ынхёк не знал, что можно быть настолько счастливым. Не знал, что чтобы таким стать, нужен всего лишь один человек рядом. И пусть он постоянно надоедает, выкидывает дрянные шуточки, таскает его шмотки, буквально доводит до слёз если не грубостью, то собственными слезами. Ынхёк любит Донхэ и уверен, что любит взаимно. Без «за» и «против» своего сердца. Вопреки чужим предрассудкам. За все достоинства и недостатки. Такого человека, как Донхэ, для Ынхёка больше не существует. Столь яркого пламени Ынхёк больше не видел. – Иди оденься. – Ынхёк выходит в большую кухню, где поварихи уже начинают готовить обед для сироток. – Я доделаю. – Только не ешь без меня. Незаметно для посторонних Донхэ целует своего милого Хёки в висок и убегает с кухни, шелестя простынёю, что висит на нём, как на греческом Боге. Закончив с завтраком, Ынхёк несёт большой поднос в столовую и выставляет на один из столиков две тарелки с едой и две больших кружки горячего чая с ароматом мелиссы. Втягивает приятный запах, который на время кидает его в прошлое, где он был ребёнком и сидел за этим же самым столиком один. Никто не подходил к нему, потому что все боялись его ледяного взгляда. А сейчас, сейчас его любят, и не только Донхэ. Тысячи фанатов, друзья-айдолы, менеджер-хён… Все-все-все. И любят не только маску с именем Ынхёк, но и личность под ней, которую зовут Ли Хёкдже и индивидуально для Донхэ – Хёки. Ынхёк покидает свои мысли о прошлом и притрагивается к тарелке с остывшей едой. Сколько прошло времени, пока он находился в забытье ему неизвестно, да и Донхэ всё ещё не появился. С улицы доносятся крики ребятишек, Ынхёк поднимается из-за стола и подходит к приоткрытому окну, опираясь ладонями на подоконник. Видит, как по небольшому футбольному полю парни гоняют мяч, а среди них Донхэ хвастается своими прирождёнными умениями. Ловко подкидывает мяч в воздух и забивает его в ворота. Змеёй вьётся среди мальчишек, не позволяя мячу попасть под их ноги. Маленькие девочки сидят у края поля на скамьях, выкрикивая незнакомые Ынхёку имена. – Хёкдже-оппа, – зовёт парня одна из девчонок, размахивая тоненькой ручонкой. Донхэ запинается и падает, начинает смеяться, посматривая на своего Хёки сквозь узкие щелки. Ынхёк жестом подзывает его к себе, но тот перекатывается с боку на бок и продолжает смеяться, радоваться жизни. – Сосиски уже остыли, – кричит ему Ынхёк, высовывая голову на улицу. – Эй, Ли Хёкдже, я люблю тебя! – беспалевно вопит Донхэ, отряхивая одежду от снега и улыбаясь самой красивой и искренней улыбкой на свете. – Зайди в дом, придурок! – смущённо кидает в ответ Ынхёк и прячется в простенке между окнами. «Я тоже тебя люблю», – отбивает его сердце быстрый и уверенный ритм. И пусть пламя для собственной жизни не должно терять свободы, а айсбергу суждено одиночкой плавать в океане грёз, но этим двум невозможно и дня прожить друг без друга также правдиво, как и вода может потушить огонь, а огонь – высушить воду!

Happy end