Рождественские истории братьев Винчестеров

Этой ночью Дину совсем не спится. Сэм уже часа два как утопал "к себе" с такой паршивой, сучьей миной на лице, что Дин не знал, то ли злиться, то ли радоваться, что мелкий, кажется, окончательно оклемался с ангельской помощью от последствий боженькиных Испытаний. Пф-ф, многовато что-то выходит небесного в их земной жизни, если подумать.. Но сейчас он думает о другом. Дин стоит у нарисованного окна в одном из дальних помещений необъятного старого бункера, ставшего им домом - эту комнату он нашел пару месяцев назад и остолбенел тогда, увидев окно на сером бетоне стены. Нарисованное, оно в первую секунду показалось ему настоящим - даже под слоем пыли горело солнце на макушках зеленых деревьев, шумел в нежной листве ветер, гнал по небу смешное облако, похожее на косматого белого медвежонка, где-то у горизонта неспешно летела большая птица. Тот, кто нарисовал здесь когда-то это окно, наверное, очень сильно тосковал по возможности видеть мир за стенами подземного бункера... и сумел поделиться этой тоской с ним, с Дином, протянув ее через годы - на, смотри, видишь, какое небо!.. Дин и смотрел. Приходил сюда, крадучись, когда совсем невмоготу становилось, вот как сейчас, - стоял часами у своего "окна", думал, щурился на "солнце", и постепенно отпускало, будто и правда... ну, ветром надышался, что ли. Сам не знал, почему так и не рассказал об этом окне Сэму - тот ведь точно не стал бы стебаться, как сделал бы сам Дин, услышь про такое.. Сэмми же у него умник, тонкая косточка, - сразу же понял бы все как надо, и можно было б потом приходить сюда вместе, и не бояться разрушить магию места, потому что там, где ему хорошо, там по определению - Сэм. Однако же вот, не сказал - и теперь даже рад, что тут его никто не найдет, можно стоять растерянным дурнем, водить пальцем "по стеклу" и с обидой перебирать в уме этот последний разговор по душам, затеянный братом после ужина. Нет, начиналось-то все неплохо - Сэм притащился с мороза румяный, как девчонка, играл бровями и хмыкал многозначительно, как делал еще с самого детства, пытаясь удержать в себе какую-нибудь сногсшибательную новость или затею, от которой у Дина заранее сводило зубы. В этот раз, все еще не решаясь поверить наконец в безвозвратность выздоровления мелкого и выключить уже модус "самого-заботливого-старшего-брата-в-мире", Дин глядел на сэмовы ужимки с искренним умилением, которое весь вечер прятал от самого себя за сочным гамбургером-гигантом. Проглотив (вот по-любому же не прожевал нормально, скотина бестолковая!) последние кусочки овощного рагу в своей тарелке, Сэм уже откровенно радостно и безудержно разулыбался во все тридцать два, и когда Дин, закатив для порядка глаза, отставил недоеденный бургер в сторону, - тут же ринулся в бой. Бла-бла-бла, первое наше Рождество в новом доме, бла-бла, Дин, бла-бла, создавать свою историю самим, бла-бла-бла, а то, чего не было, можно придумать. Что, мать вашу?!.. Половину этой пламенной речи он прослушал вовсе не от невежливости или рассеяности, а со злости - ошалело глядя на выпотрошенный Сэмом из золотистой фольги "подарок", большой блокнот в кожаном переплете, куда по гениальной задумке этой ходячей ангельской клиники они будут записывать историю их Рождественских не-вечеринок. Ну то есть, это уже потом, в стремительно набравшей обороты ругани выяснилось, что у них были именно что анти-Рождественские вечера, и вспоминать там нехрен, по твердому динову убеждению, а поначалу-то Сэм еще блестел лукавыми глазами, еще нес всю эту свою вдохновенную ахинею... Рождество, короче, на дворе, если кто не понял. Чудесное время года, всю жизнь полное неизбежной головной боли для Дина - время, когда из вредного, занудствующего и морализаторствующего, но все еще вполне сносного и вменяемого младшего брата Сэм Винчестер превращается в Сэмми-недолюбленного-в-детстве-фаната-Рождества, жаждущего семейного тепла и щастья. Ну чисто одержимый каким-нибудь Рождественским духом - Дин даже проверял как-то лет десять назад, надеясь найти и уничтожить заразу, но нет, этот дух существовал только благодаря внутренним сэмовым заморочкам, и сжечь его можно было только разве что с самим сучащимся братцем. Слишком радикально, как ни крути. Дин вздыхает и переваливается на другую ногу, мелко встряхивая затекшую. Неизменно летний пейзаж за нарисованным окном будто разделяет его отношение ко всем этим Рождественским заскокам, и Дин одобрительно гладит "дерево" оконной рамы - то даже наощупь кажется настоящим, теплым, напитанным вечным солнцем за окном. Дин вздыхает еще раз, громче и протяжнее, вспоминая, как во время ссоры проступали на лице этого, взрослого, трижды потерянного и спасенного Сэма, погубившего и спасшего мир, детские, больно-знакомые ему черты малыша Сэмми, до последнего упрямо ждущего в очередном мотельном номере Санту.. или отца, на худой конец. И ни разу не дождавшегося ни того, ни другого. Дин вздыхает третий раз, и матерится почему-то шепотом, хотя до "комнаты Сэма", в которую тот уперся ночевать впервые за все время, что они тут, еще полбункера толстых бетонных стен и пустых помещений. Дин рисует на "окне" кривобокую снежинку пальцем, и тянет из кармана халата тяжелый коричневый блокнот с шариковой ручкой на ленточке. Ногой пододвигает поближе к нарисованному солнечному свету рассохшийся деревянный ящик, натужно крякающий, когда он с размаху плюхается на него верхом, открывает толстую мягкую обложку и, подумав, выводит наискосок первой, снежно-белой страницы: Рождественские истории Сэма и Дина. "А то, чего не было, всегда можно придумать!" Да, Сэмми? 20 декабря 2013 года.