Рождественские истории братьев Винчестеров

Дин следит за ним так настырно, что у Сэма от этого тревожного неотступного взгляда чешется между лопатками - как если бы там пытались проклюнуться сквозь зудящую кожу широкие белые крылья... Привет, шиза, я отлучался ненадолго после романа с Люцифером, но вот мы снова вместе, да. Почему крылья? Почему белые?.. Сэм, забывшись, мотает головой, как большая лобастая собака, пытаясь прогнать дурацкие мысли, и тут же напарывается на застывший взгляд брата. Дин глядит на него с такой невыносимой смесью беспокойства, нежности и усталости, что немедленно хочется сдохнуть - оправдать уже, наконец, свой статус тяжелобольного. Вечнобольного... Сэм криво ухмыляется, лицо - будто из новехонькой тугой резины в три пальца толщиной - ни черта не слушается, и эту гримасу за успокаивающую не удается ни выдать, ни принять. Но Дин все равно выдыхает облегченно и отворачивается - не хочет смущать, ага. Эта вот несвойственная брату неуклюжая деликатность достает Сэма больше всего, выдавая, насколько, на самом деле, паникует Дин - и затертая частыми повторениями присказка про последствия Испытаний звучит на этом фоне все менее убедительно. Сэм давно и прочно чувствует, знает, что тут что-то не чисто, складывать два плюс два и доверять интуиции он умеет лучше, чем стрелять - а хреновым стрелком Сэма Винчестера еще никто не называл. Так что да, Сэм знает. И он обязательно разберется с этим, ладно?.. Просто чуть-чуть передохнет. Всего несколько дней. Через месяц наступает Рождество. Сэм обнаруживает себя в этой точке времени-и-пространства как-то сразу, вдруг, будто выныривая рывком на поверхность теплого, мутного, илистого насквозь озера. Морозный воздух скребется в горле, колется, дышать немного больно и очень сладко - Сэм тянет вдох сколько хватает сил, а потом резко выдыхает: пх-ха!.. Он стоит возле бункера, едва различимого в стремительно выцветающей ночи, и вглядывается в небо - будто чего-то там искал, но успел позабыть, чего. Небо ясное, не отводит взгляда - мол, смотри, мне скрывать нечего! - и редкие крупчатые снежинки ничуть не мешают им играть в гляделки. Сэм с хрустом вытягивает вверх руки, сцепив их в замок за спиной, едва не охая в голос от полустершегося из памяти кайфа здорового, сильного тела, предвкушающего разминку, несколько раз приседает, потягивая поочередно икры, и вдруг легко срывается с места, сразу переходя на размашистый марафонский бег. До ближайшего населенного пункта порядка 13 миль. Небо, кажется, ничуть не удивляется, все так же безмятежно глядя вслед бегущему вдоль дороги человеку, только снег становится чуть плотнее, будто пряча его от посторонних глаз. К ужину он возвращается с пакетом за пазухой - мясной рулет и пирог для Дина, специи для глинтвейна, толстый блокнот в кожаной обложке, да еще серебристая свеча в форме остроконечной звезды, знаменующей Вифлеемскую, купленная зачем-то в последний момент. Он почти не устал, только кровь щекотно приливает к щекам и сладко гудят мыщцы на ногах, истосковавшиеся по нагрузке. В тепле Сэма быстро размаривает, и он осоловело глядит, развалившись в кресле у книжных полок, как Дин снует из кухни к столу и обратно, каждый раз притаскивая что-то еще - будто роту накормить собрался, а не их двоих!.. Целую ангельскую рать. А?.. Его выдергивает на мгновение из умиротворенного сонного оцепенения, будто проскочившим разрядом в неисправной проводке бьет по нервам каким-то словом, смыслом - но он не успевает понять, каким. Веки невыносимо тяжелые, ему тепло и хорошо - безопасно, - и он откидывается поудобнее на спинку, на минутку прикрывая глаза. После ужина они внезапно и как-то нелепо ссорятся, будто два новичка-танцора, впервые поставленные в пару - сталкиваются локтями и коленями, обидно стукаются лбами, синхронно шагая навстречу друг другу, и не умея изменить ритм. да, Сэм понимает, что его подарок наверняка входит в топ-5 динова чарта "Ненавистных задушевных хреновин", и да, он понимал это несколько часов назад, покупая блокнот в лавке письменных принадлежностей, - но почему-то непробиваемо был уверен, что Дин поймет и примет, как надо. Ну, поершится для виду, пофыркает, само собой, - а потом они сгрузят посуду в допотопную железную мойку, раскочегарят старый камин, усядутся, закинув ноги на стол, каждый со стаканчиком гвоздично-апельсинного глинтвейна, и вспомнят по паре самых эпичных историй празднования Рождества в их святом семействе. Э-ээ, не то чтобы он набегался до потери разума, нет, - просто вот сидела внутри какая-то непонятная, инопородная уверенность, что да, вот так все и будет. Но блокнот дважды летит ему в морду прежде, чем до него доходит - Дин злится всерьез, и радужные картинки откладываются, эдак, примерно, навсегда. Сэм ненавидит чувствовать, как предательски и неумолимо ползут вверх уголки бровей, превращаясь в трагические запятые, и придавая ему вид потерявшегося в торговом центре трехлетки. Поэтому он уходит прежде, чем Дин опомнится и начнет его жалеть, сдавая по дюйму свои границы, укрепленные годами жизни в режиме "мы поговорим об этом потом" В "его комнате" неуловимо пахнет нежилым помещением - еще бы, он все эти месяцы даже в библиотеке времени проводил больше, чем тут. Зато в комнате Дина наверняка ощутимо пахнет им - Сэм думает об этом с каким-то детским злорадством, и рушится во весь рост на кровать, намереваясь минимум полночи изводить себя горькими размышлениями, и мгновенно проваливается в сон. Во сне темнота клубится под веками, и у нее алые всполохи в змеиных глазах. Сэму тепло и совсем не страшно, он тянет руки к животворящей тьме, и она шипит ободряюще, ждет его, зовет. Сэм улыбается, готовясь впустить темноту и стать ею, и шагает вперед. Наливное, алое, крутобокое фермерское яблоко с рынка органически чистых продуктов взлетает к самому небу, подброшенное сильной рукой, и падает, падает, падает в подставленную ладонь... Сэм почти успевает почувствовать сладость сока, брызнувшего в нёбо из-под прокушенной кожицы, когда сон издыхает, обугливаясь от прикосновения ладони к его груди. Сэм вскидывается на кровати, ошалело озираясь по сторонам, и чувствует, как затихает, унимаясь, зашедшееся запоздалым ужасом сердце, толкаясь в плотно прижатую жесткую ладонь, знакомую с детства. Дин сидит на краю развороченной постели, и глядит на него, терпеливо дожидаясь, когда морок рассеется окончательно - в его взгляде больше нет этой нестерпимой жалости, так похожей на презрение, и беспокойства, так похожего на вину. Глаза Дина улыбаются, живут своей жизнью на помятом лице человека, не спавшего всю ночь, и в зрачках отражаются, пританцовывают крошечные язычки желтого пламени Вифлеемской звезды, оплывающей воском на тумбочке у кровати. Дин дует ему в лицо, - тепло, и щекотно, и гвоздично-апельсиново, и неожиданно, - и смеется так, как Сэм триста лет уже не слышал, пока тот воюет с разлетевшейся по лицу челкой. Наконец, Сэм запихивает за уши упрямые прядки, и Дин встречает его взгляд смущенно и улыбчиво, и увесисто шлепает на живот кожаный коричневый блокнот, заставляя Сэма ойкнуть. В блокноте торчит закладка - навскидку, страниц тридцать от начала, - и Сэм счастливо фыракает, и тянет, заваливает брата на себя. Тот успевает выдохнуть только: С Рождеством, Сэмми!..