Рождественские истории братьев Винчестеров

Дину девятнадцать, и он так несокрушимо убежден в собственной неотразимости, что Сэму смешно. И иногда ужасно хочется стереть эту самодовольную, гадкую, кошачью ухмылку с лица брата. Поцелуем... Но это точно не вариант. Так что Сэм только дергает плечом, что на непереводимом языке расы ботаников означает примерно "да вали, куда хочешь, больно ты мне нужен (ужасно, ужасно нужен, останься!), Дин", когда старший вразвалку топает к двери, распространяя вокруг удушающие ароматы парфюма - на свидание, ага. Сэму пятнадцать, и он весь - локти и коленки, алеющие уши и взмокшие ладони, занавеска челки и новые родинки, растущие на нем, как грибы после дождя. Чуть не каждый день - новая. Дин грозится завести дневник картографа и отмечать появление новых архипелагов в этом "океане занудства". Придурок. Сэм ждет, когда за Дином закроется скрипучая, сколько ее не мажь, входная дверь - вообще-то, секрет ее упертой музыкальности ему очень даже знаком: всякий раз, когда взмокший от ужаса разбудить отца Дин возвращается со своих ночных гулянок, шепотом матеря несчастную дверь на чем свет стоит, Сэм удовлетворенно кивает сам себе - вернулся, - и засыпает прежде, чем брат добирается до их комнаты. А с утра снова обезжиривает растворителем любовно смазанные Дином петли - нефиг потому что. Сегодня канун Рождества, и впервые за неподсчитываемую хренову прорву лет им посчастливилось встретить его не в дороге, где-то между "черт его знает где" и "неведомой, но опасной пакостью парой штатов дальше по дороге", и даже не в фанерном мотеле у той самой дороги, а дома. Ну, в смысле, - в доме. И всем втроем - отец сэмов язык жестов плечами понимал не хуже Дина, и на безразличное пожатие только ухмыльнулся: "Не бычься, Сэм. Никуда я не уеду в ближайшие два дня, слово" Не то чтобы Сэм так уж доверял отцовскому слову, ему, в отличие от Дина, батин нимб глаза не слепил, - но все же шанс встретить Рождество всей семьей, как нормальные люди, был неплохим. Лучшим из возможных в их раскладе. Ну и вот. И тут в деле появляется Она - Сэм даже про себя называл ее исключительно так, местоимением и с большой буквы, - мисс-Джина-Лучшие-сиськи-к Северу от Колорадо-Невилл. Рыжая, высоченная, неуклюжая какая-то, с томными воловьими глазищами и противным маленьким розовым ртом - Сэм диву давался, чего Дин в ней нашел вообще. Но тот не просто нашел, видать, тот прямо таки потерялся в найденном с головой - пропадал в местном баре сутками, ошиваясь вокруг этой тетки, печально полирующей стойку и стаканы с таким видом, будто у нее пищевое отравление. Сэм себе кромки зубов стер к чертовой бабушке, но Дин к этому скрежету зубовному оставался глух, как танк. Веснушчатый долбанный танк с тугой и неповоротливой башней. И непробиваемой, как вчера выяснилось, броней. На их, может быть, единственное за всю жизнь нормальное Рождество, этот придурок всерьез вознамерился свалить из дома: "исключительно ради святого дела, Сэмми! Священное таинство, все дела!" Ну, реально придурок. Этот, как его, козлоногий и похотливый, из старой книги Бобби... сатир! Поговоришь с таким... И сколько Сэм ни сучился, ни орал, быстро соскочив с дерганья плечами на весьма крепкий американский, - Дин уперся копытом, пойду и все, "какие проблемы, мелкий? Утром буду дома еще затемно, хочешь, спущусь по дымоходу в это подобие камина и приду к тебе весь в саже и с подарочками от Санты, моя принцесса?" Ржал еще, гад. Ничего, скоро посмотрим, кто громче посмеется. Сэм кусает губу, распираемый предвкушением грандиозного облома этого самовлюбленного засранца, который он заботливо организовал и подготовил, и тянет с крючка у волшебной скрипучей двери старую отцовскую парку - в ней теплее будет наблюдать за представлением. За порогом в лицо сразу кидается ветер, колюче тычется в щеки неправильными, острыми и злыми снежинками, и Сэм повыше натягивает шарф на нос, скрипя ботинками по сухому снегу - не густо пока намело. Джина Невилл живет в пристройке, похожей на гигантский скворечник, выкрашенный полоумной птичкой в розовый цвет, которая возвышается прямо над единственным в округе баром, где она работает - но сегодня не ее смена, и Сэм сразу лезет по хлипкой пожарной лестнице на крышу. Тут почему-то ветра нет совсем - вопреки всем законам природы тот бесится у самой земли - и Сэм с облегчением стягивает с лица взмокший изнутри шарф. Оскальзываясь на железных заплатках барной крыши, подбирается к окну и осторожно заглядывает внутрь - успел!.. В комнате розовый полумрак - интересно, это у всех девчонок такие представления о романтике, или только у тех, кого выбирает Дин?.. Джина восторженно (даже отсюда слышно) щебечет что-то взахлеб, полулежа в большущем цветастом кресле - у нее завязаны глаза (сюрприииз, детка!), хотя Сэм предпочел бы, чтобы рот. Дин масляно улыбается, трогает ее без конца, якобы поправляя повязку, и безнаказанно пялится в пышное декольте. У скромно скрещенных лодыжек Джины стоит задрипаный динов кассетник - родной брат батиной магнитолы в Импале - двойной сюрприз этого вечера. Ну, то есть, это Сэм знает, что он двойной - Дин-то на свой сюрприз возлагает большие надежды, не зря же три вечера к ряду мудохался с гитарой на кухне, подбирал мотивчик любимой рок-баллады. Сэм извелся весь, подслушивая, как брат проникновенно выводит этим надтреснутым своим, невозможным, голосом: "There's no one like you, I can't wait for the night with you, I imagine the things we'll do, I just wanna be loved by youuu..." Спотыкается, откашливается, будто в горло что-то попало, - и по новой. Записывает, значит, сюрприз для этой рыжей, - романтик коллекшн для Святой Ночи, ага. В комнате в это время гаснет свет - поглощенный своими мыслями, Сэм еле успевает заметить, как Дин тянется к ночнику в уродском розовом абажуре, - а через секунду в наступившей темноте раздаются гитарные переборы (Сэм ужасно горд собой, за два дня с нуля осилить чертовы аккорды!), вступление у песни долгое, льется мягко, вкрадчиво, легко представить, как под повязкой распахиваются эти вечно-изумленные глаза Джины Невилл, как расслабляются ее плечи, как Дин осторожно крадется пальцами вверх по ее шелковой лодыжке... "Girl, it's been a long time that we've been apart, much too long for a man who needs love..." орет, дребезжа, динов кассетник голосом пятнадцатилетнего Сэма, который, если что, не от придури перешел в последнее время на язык жестов и кивков. Голос у Сэма ломается - и делает это так же, прямо сказать, необузданно, как меняется его тело, едва ли не ежечасно увеличивающееся на пару дюймов, - роскошно ломается у него голос! Качественно. Внезапные переходы от зловещего свистящего шепота к ультразвуку, от которого ломит зубы и яйца, как от звука пилы, вгрызающейся в листовое железо, занимают у поющего Сэмюэля Винчестера доли секунды, и пока наверняка охреневшая аудитория внутри комнаты еще не пришла в себя, голос на пленке успевает упасть до задушенного карканья смертельно раненной старой вороны и пару раз еще взвиться куда-то за пределы различимого человеческим ухом нечеловеческого воя. "There's no one like you, I can't wait for the nights with youuuu..." разливается в воздухе неописуемый ужас, имя которому злобный младший брат, и собаки в соседнем дворе, заподозрив поблизости то ли волка, то ли пришельца, заходятся лаем, подхватывая любовную тоску Сэма. В наступившей затем оглушительной и потрясенной тишине (ха, он бы дорого дал сейчас, чтобы увидеть лицо Дина!) Сэм скатывается с крыши, чувствительно приземляясь копчиком на припорошенный снегом асфальт переулка за баром, и уже каким-то остаточным. звериным слухом успевает уловить заикающееся диново "детка, клянусь, это не я..." Сэм бежит домой, хохоча, как ненормальный, во все горло, и глотая редкие колючие снежинки - ждать, когда скрипучая ("ну какого черта, я же тебя вчера только смазал?!") дверь впустит его личного (выкуси, Джина!..) Санту.