Истинные мотивы

Брагинский появился в десять вечера, как и в первый раз, неожиданно, не стукнув дверью, и момент его появления в комнате засечь не удалось. Только что не было – и вот уже стоит на пороге. Эдвард не удивился и обрадовался. - Я вас ждал, - выпалил он первое, что пришло в голову. – Хотел кое-что с вами обсудить. - Я тебя слушаю, - Иван устроился на единственном стуле, так что Эдварду пришлось усаживаться на койку. Брагинский поставил на тумбочку небольшой плотный пакет: - Держи, это тебе. В пакете оказались пирожки, несколько крупных яблок, нарезанная ветчина, причём, явно не фабричного производства. Неожиданно, мягко говоря. Адвокат, конечно, пополнял запасы провианта своего подопечного, приходя сюда, но то адвокат, а тут человек, явно принадлежащий к высшим кругам государственной власти. Может, в России так принято? - Не бойся, не отравишься, - усмехнулся Иван. – Чайник есть у тебя? Поставь. Я сегодня ещё не ужинал, заодно и перекусим. Эдвард выполнил просьбу, исподволь стараясь получше рассмотреть Брагинского. Сегодня он был без пальто и без перчаток, но, опять же, не в строгом костюме, а в военной форме – довольно светлые шинель и брюки цвета хаки. Зато шарф и орден по-прежнему на месте. Памятуя о недавних размышлениях, Эдвард впился взглядом в руки Ивана – никаких следов аллергии или экземы, чистая светлая кожа. Однако ещё одна новая деталь заставила Сноудена задуматься: у Брагинского оказались не холёные руки типичного госслужащего, большую часть своего времени проводящего в кабинете, - это были руки человека, не понаслышке знакомого с тяжёлым физическим трудом. Сильные, грубоватые, но не лишённые породы. Кожа очень светлая, без следа загара, но шероховатая, сильно обветренная. На правой ладони Эдвард заметил тонкий, уже побелевший старый шрам – такой остаётся, когда человек хватается за лезвие ножа, останавливая чужой удар. На левом запястье часы – тяжёлые, большие, но так непохожие на современные дорогие модели с золотым или платиновым корпусом и неброским названием фирмы, - корпус из хромированной стали, браслет – толстый кожаный ремешок. Сами часы – хронометр, четыре небольших циферблата, помимо основного, - плюс календарь и компас. И им точно немало лет. И в качестве бонуса – аббревиатура «СССР», которую невозможно не узнать. С каждым разом всё больше неясности. Может, перестать ломать себе голову ещё и по поводу этого русского, - будто своих забот мало! – и принять всё, как есть? Пока Эдвард возился с чайником, Иван разложил на тумбочке еду. В ящике нашлись пластиковые кружки. Чем дольше длился разговор, тем больше Иван убеждался, что Эдвард – самый настоящий идеалист, хотя и скрывал это ранее даже от самого себя. И ему, безусловно, не место было в разведке, где цинизм и умение абстрагироваться в числе главных негласных критериев. Однако очень тонка грань между здоровым профессиональным цинизмом и эмоциональной тупостью, и не всем удаётся сохранять баланс между ними. Кто-то нет-нет да и скатывается в ту крайность, где патологическое безразличие к человеческой жизни в порядке вещей. У кого-то даже хватает окаянства этим гордиться, - он полагает себя полностью свободным от сантиментов хладнокровным профи, не подозревая даже, что это – латентная стадия шизофрении. - Я за эту грань заглянул, - признавался Эдвард. – Но всегда что-то удерживало, не принимал этого, как данности. - Тебе хотелось это принять? - Не то чтобы именно этого хотелось… - Сноуден задумался, как бы лучше сформулировать. – Но хотя бы перестать дёргаться из-за того, что от меня не зависит. Я тогда так и считал: не зависит. Хотя каждый день вкладывался в конечный результат. А результат… вы и без меня знаете. Когда нападают на тебя и ты защищаешься, это одно. Но когда нападаешь сам, а тех, кто пытается себя защитить, объявляешь агрессором и уже, так сказать, «на законном основании» планомерно уничтожаешь… Согласитесь, это не одно и то же! Разумеется, Россия был согласен. Пример этого он видел – и в Ливии, и в Египте, и в Сирии. И – это не укрывалось от него – нечто похожее уже раскачивали непосредственно перед его границами, и ему следовало быть готовым к тому, что вот-вот рванёт. - Иван, как вы уже говорили, - такая работа без неприглядной изнанки не обходится. Совершенно верно, разведка – это что? Политический шпионаж, просто называется красиво. Шпионов трудно назвать нравственными. Но даже этому положен предел! - Эдвард, ты же сам понимаешь, что границы определяются в зависимости от конечной цели. Это относится ко всему: если конечная цель – захват и присвоение ресурсов и земель, - то нет предела. Нет и быть не может. Потому как цель – отнять чужое, - сама по себе аморальна. - Это верно, но если для того, чтобы предотвратить такое дело, человек сам идёт на преступление? Нарушает профессиональную этику, моральный кодекс и прочая, - чтобы помешать другому нарушению, куда более крупному, - получается, вся разница тут в «разнице»? Я сейчас не ищу себе оправдания, просто пытаюсь разобраться: чтобы не преступить одну черту, я преступил другую. В любом случае нарушил закон. Только в первом случае – это преступление против человечности, а во втором – против интересов государства. Что за одно, что за другое, - голову оторвать мало. Получается, положение-то у меня безвыходное. Сноуден отлично понимал, что в ближайшее обозримое время ему никуда уезжать нельзя, и застрял он здесь надолго. Возможно, даже на несколько лет. - Я не ожидал, что окажусь в безопасности именно здесь. Понимаете, ваша страна по большей части для нас закрыта. В том плане – что за люди, что ими движет, - многое рассказывают об этом, но конкретики никакой. Что вам свойственны абсолютно нелогичные поступки, которые ни в одну схему не укладываются. У нас изучению русской психологии посвящена даже отдельная область науки. Толку-то, - Эдвард усмехнулся почти весело. – В общем, учитывая наши отношения, - я не ожидал, что меня тут примут. А когда ваши власти вдруг… скажем, заупрямились, отлично зная, что навлекают на себя этим большие проблемы, - решил, что вербовать будут. Обычно же так и поступают. Ждал, ждал, время проходит, - ничего подобного. Вы в прошлый раз тоже об этом не заговорили. Кстати, а почему? - Начальству виднее, - слегка нахмурился Россия. – По логике, такую возможность нельзя не использовать, так? - По логике – так, - кивнул Сноуден. - Ну а как по-твоему, кроме логики, ещё есть что-то, определяющее поступки? - Именно на таком уровне? Об этом не принято говорить, но – да, есть. - Стало быть, это явление распространённое. - Я понял вас. И, честно говоря, благодарен. Что не пытаетесь воспользоваться ситуацией. Нагнуть-то любого можно, особенно при таких обстоятельствах. А можно ещё вопрос? - Можно. Наверное, что было бы, предложи ты сам свои услуги осведомителя? Эдвард слабо улыбнулся: - Как догадались, не спрашиваю… Да, что было бы? - Честно: как минимум твоё предложение обдумали бы. Ты прав, отказываться было бы глупо. Но и проверить не мешает, сам понимаешь. - Чего уж, понимаю… Когда Брагинский собрался уходить, было уже за полночь. Сноуден, как и в прошлый раз, спросил: - Вы ещё придёте? - Конечно. Как только смогу. Ответил и понял, что действительно придёт снова. Эдвард Сноуден вызывал у него почти болезненное беспокойство, которое было неясным всего несколько часов назад. Теперь же Иван отлично понимал, откуда оно взялось. Достаточно было ещё раз с ним поговорить и сложить два и два. - Ну, - уже полностью осознавая, что делает, он протянул Сноудену руку, - пока. Эдвард с готовностью ответил на рукопожатие. Снова на секунду погас свет, а, когда зажёгся, Ивана уже не было в комнате. Странно, но Эдвард уже начал к этому привыкать. Он решил ещё немного поработать перед сном, включил ноутбук и вдруг понял, что желудок у него почти не болит. Это несмотря на довольно плотный ужин… Так. Ещё того лучше. Безо всякого опасения наелся принесённых русским продуктов, - что отравы там не оказалось, в принципе, ничего удивительного, но всё же… Потерял бдительность? Странно этот Иван на него действует, вот что. В его обществе Эдвард чувствовал себя в безопасности, приходило пусть и на короткое время, но почти абсолютное спокойствие, - это несмотря на то, что сам Брагинский – он это ощущал безошибочно – очень опасен, и не приведи Господи его разозлить. А главное – кто он такой, так и не удалось узнать. Впрочем, похоже, это дело бесполезное. Во всяком случае, пока. Или он сам расскажет – или и пытаться нечего, только голову сломаешь. Рассудив так, Эдвард улёгся на койку и уткнулся в ноутбук. Человек в коридоре замедлил шаг, проходя мимо двери, за которой обосновался беглый Сноуден. Прислушался – тишина. Наверное, уже спит. Так даже лучше. Не поднимет шум, когда дверь в его комнату вдруг откроется. Впрочем, даже если бы и захотел поднять – всё равно не успел бы. Идиот, конечно, - неужто за время службы так и не понял, что от этих людей не сбежишь, из-под земли достанут? И скажи спасибо, если только шлёпнут. А то ведь участь разная бывает… Невесть откуда вдруг пришло странное беспокойство – практически безотчётное, потому как объективных причин для этого он попросту не видел. По неясным даже ему самому причинам он стал проверять оружие – на месте ли. На месте, где ж ему ещё быть – механизм отточен уже давно, всё выверено до доли секунды. Само оружие в порядке, осечек быть не должно, за такие-то деньги. Что ещё могло так обеспокоить? Никто его не «вёл», - ни когда он только прибыл сюда, ни в ближайшие часы, когда он всё-таки вычислил, где находится объект, и сумел подобраться к двери его комнаты. Уж в таких вещах он не ошибался, слава Богу, опыт у него есть, и опыт огромный. Более десяти лет. За это время он не провалил ни одного задания. Оттого его имя так много значило в определённых кругах, а за его работу платили огромные деньги. Целое состояние, но дело того стоило – улик он не оставлял, работал чисто и препятствий для него практически не существовало. Разве что в исключительных случаях. Этот случай таким не был. Конечно, в России он был всего дважды за всё время своей бурной специфической деятельности, - оба раза по работе, но в первый раз было это в 90е, когда сама система тут была расхлябанной донельзя, - охрана у объектов, конечно, была, но вычислялась элементарно. Второй – уже позже, в начале «нулевых». Уровень профессионализма странным образом взметнулся вверх, но всё же он сумел уйти от слежки. Сейчас, что ли, не уйдёт? К тому же и нет её… Оружие в порядке, замок уже, считай, вскрыт… Он протянул руку к дверной ручке и обнаружил, что ладонь мелко дрожит. Этого ещё не хватало! Откуда это взялось, никогда излишней нервозности за ним не водилось. Если уж на то пошло, за ним вообще нервозности не водилось. Многие считали, что у него никаких эмоций нет в принципе. Вот, пожалуйста… Унять дрожь, правда, получилось быстро, зато спина заледенела и взмокла буквально за секунду, а между лопаток щекотно пробежала струйка холодного пота. Чёрт знает что, да откуда это беспокойство, будто у какого-то параноика, даже ощущение – он теперь это понял, - такое, будто кто-то тяжело и мрачно сверлит взглядом его затылок?! Его выдержке и буддистский монах позавидует, - и вдруг такие номера! А в пот бросает от чего – заболел он, что ли? Чем это, интересно? Впрочем, хватит рассуждать, - второй час ночи, в коридоре тишина, скорее всего, обитатели комнат в капсульном отеле – немногочисленные, надо сказать, - уже спят. Камер слежения здесь он не обнаружил. А уж как бесшумно проникнуть в запертое помещение, - здесь ему равных немного наберётся, не говоря уж об основной работе... Он уже решительно взялся за дверную ручку и даже понять не успел, что произошло: просто вдруг свело плечо и руку так, будто её выламывали со страшной силой. От дикой боли даже заорать толком не получалось – только в беззвучном вопле рот разинуть, да ещё распустить слёзы и сопли непроизвольным порядком. - Убить его задумал? – раздался над ухом безликий голос сквозь тошнотворный болезненный туман. И в этом голосе, несмотря на спокойные интонации, ощущалась такая угроза, что хотелось бежать, не разбирая дороги, куда угодно, лишь бы отсюда подальше. - Пусти сейчас же, - каким-то коровьим голосом взвыл несостоявшийся убийца. – Больно! - Знаю, что больно, - захват всё же стал слабее, но ровно настолько, чтобы можно было дышать и говорить, но не дёргаться. Едва ощутимое прикосновение дало понять, что его карманы бесцеремонно обшаривают. Очень ловко, очень профессионально. Неужели всё-таки добрались до него российские спецслужбы? Но где же он прокололся? Чем себя выдал? Он профессионал, как-никак, причём, высокого класса, один из лучших в своём специфическом деле, - двенадцать лет опыта никуда не денешь. А вот поди ж ты… Однако рассуждать о собственном профессионализме, который внезапно дал осечку, и превратностях судьбы наёмнику долго не пришлось: кто-то резко развернул его вокруг оси и пихнул в спину. - Ну, пошёл к чёртовой матери! – напутствовал всё тот же безликий голос. Ноги подкосились, перед глазами на несколько секунд всё слилось в одну сплошную пёструю полосу, а когда удалось сфокусировать зрение, то первое, что он сделал – это издал вопль поистине животного ужаса. Беззвучный, потому что голос пропал. А волосы вроде бы встали дыбом. Новость о том, что один из самых профессиональных наёмных убийц не только не выполнил задание, но и неведомым даже для себя образом оказался за несколько тысяч миль от нужного места, - а именно в токийском аэропорту, - привела шефа в состояние неандертальца, упустившего мамонта. Впрочем, это в последнее время практически стало его обычным состоянием, - белый флакон без этикетки извлекался из ящика по несколько раз в день. Разносы, которые он теперь учинял, содержали слова и выражения, вполне достойные портового грузчика. - «Неведомым образом», - знаю, знаю, каким именно! Ну, скотина, ну, дрянь паршивая! Что он о себе вообразил?! - Про кого говорите? – уточнил собеседник, отлично понимая, что ругань предназначается вовсе не опростоволосившемуся профи. - Я сам знаю, про кого! – огрызнулся шеф, понимая, что чуть не проболтался. – Сволочь, решил, что крылья выросли? Ну так тебе их мигом подрежут!.. – он поднял тяжёлый взгляд на собеседника: - Я вас не задерживаю. Оказавшись в своём кабинете, подчинённый какое-то время сидел неподвижно, прикрыв глаза и откинувшись на спинку кресла. Затем нажал кнопку селекторной связи: - Кофе. Чёрный, без сахара. И ни с кем не соединять, пока я не скажу. Когда кофе был выпит, он достал из внутреннего кармана пиджака мобильный телефон, защищённый от «прослушки» и прочая незаметной и очень остроумной программой – нетрудно было догадаться, кто был её автором. - Я слушаю? – далеко, в самом центре земли, отозвался голос на чистейшем английском. Таком чистом и безупречном, что становилось ясно: родным языком для абонента он не является. - Добрый день, - поздоровался звонивший на ломаном русском. И тут же перешёл на английский: - Может, не нужно было этих штучек с токийским аэропортом? В трубке послышался едва уловимый смешок: - От греха подальше. - Но как вы ухитрились такое провернуть? Туда от вас лететь девять часов, к тому же ночных рейсов в Токио у вас вчера не было, а нашли его уже утром. - У вас свои секреты, у нас свои, - собеседника разговор явно забавлял, но, судя по интонациям, он понятия не имел, как наёмник оказался в Токио. У самого незадачливого исполнителя спрашивать о чём-либо вообще бесполезно, в чём несколько часов назад пришлось убедиться. Выглядел он так, словно его только что вытащили из воды и он всё ещё не может прийти в себя, а уж нёс и вовсе чушь несусветную, да ещё и заикался при этом, чего за ним с роду не водилось. Кто-то невидимый будто бы его куда-то тащил и руки ему выкручивал, а потом – раз! – и он уже чёрт знает где. Более толковых слов добиться от него не удалось даже штатному психоаналитику. Тот, изощрившись в своём умении, сумел вытащить ещё невнятные подробности вроде «огни, ветер, кто-то кричит и толпа полупрозрачная будто бы бежит прямо сквозь него», но за исчерпывающее объяснение это не сошло бы даже при очень большом желании. А под конец горе-исполнитель и вовсе заявил, вращая глазами и хлопая кулаком по столу, что требует себе вооружённую охрану, а в России ноги его больше не будет, хоть зарежьте. Короче говоря, матёрый и циничный наёмник, который ещё сутки назад, не моргнув глазом, мог убрать сколько угодно людей, был напуган до полусмерти. Глядя на него становилось ясно, что выражение «бояться собственной тени» далеко не всегда имеет фигуральное значение. Подозревали даже, что он чего-то наглотался или ещё лучше – обкололся, однако анализ никаких следов не выявил. Стало ясно, что для своей прежней работы он теперь абсолютно не годится. И вообще ни для чего не годится. Даже если удастся вывести его из этого состояния, как ему теперь доверишь что-то серьёзное? А главное – что именно с ним произошло, так и не удалось узнать. Зато шеф явно отлично знает, в чём дело и чья это работа, потому и злится, как чёрт. Но кто же это такой может быть? Чтобы сумел вычислить такого профи, запугать до потери разума и всего лишь за ночь ухитриться перекинуть его за четыре тысячи миль, при этом не задействовав авиацию? Даже если бы и задействовал – ему элементарно не хватило бы времени, понадобилось бы девять часов. А у него это заняло около четырёх – это учитывая то, что неизвестно, сколько прошло времени, пока исполнитель соизволил очухаться, выяснить, где он вообще находится, да ещё и позвонить – и не кому-нибудь, а непосредственно заказчику! Это же надо настолько потерять голову! Можно было бы, конечно, предположить, что наёмник невесть с чего решил вдруг всех разом надуть и смылся в Токио сам, но вопрос: за каким чёртом он тогда вообще себя обнаружил? Да ещё и целый спектакль разыграл, да так, что любой актёр позавидовал бы. К тому же смысл ему был это делать, если деньги должен был получить лишь после выполнения работы? Да и испуг его не поддельный. Нет, тут явно кто-то другой постарался. И снова-здорово: кто? Впрочем, кто бы это ни был, своё дело он знает: конференция состоится уже в ближайшие часы. Спрятав телефон, звонивший снова откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Если начистоту, они и не ожидали, что русские примут Сноудена и тем самым спасут его жизнь. Слишком много проблем это повлекло бы за собой. И приведёт в ближайшее время, в этом уж можно не сомневаться. Вывести Эдварда из-под удара планировалось совсем по-другому, но план сыграл в ящик уже в самой начальной стадии, и единственной страной, где Сноуден мог бы оказаться в безопасности, стала Россия. Заклятый враг Америки. Любит иногда судьба так своеобразно пошутить. Сотрудничество, разумеется, шло своим чередом, начавшись ещё четырнадцать лет назад, но сейчас риск его раскрыть вырос процентов на девяносто по сравнению с 1999м годом. Именно тогда, после известных событий в Югославии, грянуло его разочарование, да ещё и какое! У Сноудена была своя «Югославия». Точнее, Женева. Разочарование политикой государства, ощущение себя не просто обманутыми идиотами, которых долгие годы обводили вокруг пальца, - но ещё и последней дрянью, - всё это сыграло свою роль: решение разоблачить, подорвать, помешать, вывернуть наизнанку, чтобы все без исключения увидели и поняли. Перессорить руководство между собой, сталкивая лбами, усилить и без того процветающее взаимное недоверие, заставить их в панике делать хуже и хуже себе. Пусть ответят за ложь, за провокации, за массовые убийства. Это стало их целью. Вроде бы основной – однако за нею, за этой целью, скрывались страшные угрызения совести, которые хоть как-то заглушались разоблачительной работой. Что примечательно: между собой они не общались. До поры до времени даже не знали, что мотивы у них общие. Сноуден, кстати, до сих пор не знает, что кто-то из бывших сотрудников – да ещё и из начальства, - его прикрывает. Разница между ними ещё и в том, что с русскими Сноуден связался по воле случая, а он сам – намеренно. Как раз тогда, в конце 99го, после поездки в Косово… С тех пор прошло четырнадцать лет, он достиг высокого поста на своей службе, досконально изучил эту кухню изнутри. Соответственно, возросли и его возможности. Его русский куратор тоже даром времени не терял, к тому же он и на момент их знакомства уже занимал высокую должность. Как только стало известно, что Сноуден находится в России, между ними состоялся разговор. Куратор сообщил обо всём своему высшему начальству. Было решено: если Сноуден попросит политического убежища – предоставить с определёнными условиями. О чём и было во всеуслышание объявлено. Скандал разразился, разумеется, первоклассный. И что русские совсем обнаглели, - вот уж новость так новость! – и что американские спецслужбы сплошь безмозглые, и что теперь всем не поздоровится – без оторванной-то головы… А неприглядная правда между тем все выходила на поверхность, вызывая в обществе бурную реакцию – от безмерного удивления до страшного негодования, - что, собственно, и требовалось. И время конференции приближалось неумолимо. Уже то, что она будет закрытой и на неё допущено лишь ограниченное число людей, ничуть не делало её безопаснее, - совсем наоборот. Стало быть, прозвучавшая там информация – это мина замедленного действия. И когда она рванёт, где и каковы будут последствия, - остаётся только гадать… - Это что такое, я тебя спрашиваю?! Как это называется?! – наступал президент на Джонса, мрачно разглядывающего стену у него за спиной. – Тебе поручается элементарное: поговорить с Россией, добиться от него такой же элементарщины, - ты это проваливаешь! Теперь ещё и это! Теперь он ещё и над нашими людьми издевается! «Чего издевается-то, если не бил и не стрелял, только вышвырнул куда подальше», - мысленно возразил Альфред. Знал, что, выскажи он это вслух, начальство кондрашка хватит от изумления. Собственно, это было бы не худшим вариантом, но что бы это решило: свято место пусто не бывает, а что на это место сядет очередной ушлёпок, даже сомневаться не приходится. Охотников уже хоть отбавляй, и все как на подбор – один другого хлеще. - Что он себе позволяет, я хотел бы знать! Открыто издевается над нами, забыл, что мы можем с ним сделать? На повторение напрашивается? Альфред, я к тебе обращаюсь! - Похоже, Россия пошёл на принцип лишь из желания нам отомстить и насолить, - высказался Америка. – Его сейчас даже последствия не очень-то заботят, ему важно показать нам принципиальную фигу, дать понять, что на нас мир клином не сошёлся. - А ты и терпишь! – припечатал президент. – Альфред, я тебя не узнаю. Сначала прокол с Сирией, теперь Сноуден, а дальше что будет? Нам открыто на голову наступать начнут? Похоже, что тебе на это наплевать, а они становятся опасными, очень опасными! «По крайней мере, Россия – единственный равный, достойный соперник и не стелется ковриком, в отличие от некоторых других», - подумал Джонс, невольно вспоминая 93й год, когда Советский Союз окончательно перестал существовать. Много чего он предлагал Ивану тогда, причём, откровенно унизительного, - взамен на прощение гигантского долга. А получил фигу в нос и не менее унизительную усмешку, которую до сих пор не мог ему простить. Да, злился, ненавидел, в порошок стереть хотел, за волосы схватить и о стенку стукнуть этой нахально улыбающейся физиономией, чтобы навсегда стереть чёртову ухмылку, - но в то же время невольно уважал Брагинского. Так, как больше никого на своём веку не уважал и уважать не будет. И ещё – Альфред старался не думать об этом, - но он не был уверен, сумел бы сам вести себя и держаться так же, как Россия, окажись он на его месте, в такой же ситуации, как в 90е. Пытался представить себя одного, без денег, с развалившейся экономикой, с непомерным долгом, который выплатить даже в далёкой перспективе – из области фантастики, да ещё и окружающие рады до смерти твоему состоянию, - пытался представить и бросал это дело, чтобы не впасть в ещё большее уныние. Хотелось бы избежать подобного опыта. Ведь, учитывая, скольких он подмял под себя и разорил, разрушил экономику и самобытность, - да дай он слабину, его состоянию рады будут решительно все. От Англии до Латвии. Только вот… интересно, а Россия будет рад? Использует возможность добить, втоптать в грязь окончательно? С Германией в 1945м Иван так не поступил, хотя имел полное право. Но ведь и он, Альфред, - не Германия… Нет уж, лучше об этом не думать, не допускать своего падения даже в мыслях. Нужно держаться, любой ценой. Он и держался. Но с каждым днём всё труднее было прогонять эти вредные мысли и возрастающую апатию. И всё более навязчивым становилось одиночество – его выбор, когда-то сделанный в обмен на могущество. Вроде бы с Россией они в этом даже похожи: оба когда-то сделали этот выбор. Но, в отличие от России, у него, Джонса, вообще никого нет. У Брагинского хотя бы Пруссия есть, который, как ни крути, добровольно остался с ним после распада Союза, и Беларусь, готовая ради него на всё… - Альфред, ты меня слушаешь или нет?! – возглас начальства вернул Америку к действительности. – У меня такое впечатление, что ты всё на свете в гробу видал. Он даже не подозревал, насколько был прав в этот момент. - Значит, так. Если профессионал такого класса не смог это сделать, остаёшься только ты, - президент жёстким взглядом уставился на кислую физиономию подопечного. - Я? – Альфред почувствовал, как внутри него разливается обжигающий, мёртвый холод, как если бы он вздумал вдруг наглотаться жидкого азота. - Да, ты! Если уж это не под силу человеку. - Конференция ведь всё равно уже состоялась, - нахмурился Америка. - И что с того? Ты и вправду считал, что мы опасались лишь конференции? Ты же не дурак, Альфред. У него слишком много сторонников по всему миру, - в том числе и очень влиятельных. У которых есть деньги и возможности. Такие люди, как Сноуден, для них – сущий клад. Ты хочешь, чтобы он с ними связался и стал бесконтрольно снабжать их информацией? Соображаешь, что поставлено на карту?! «А то как же, конечно, соображаю: твоё благополучие и твоих прихлебателей», - думал Джонс, покидая кабинет словно на автомате.