11.XI.7.
9 августа 2025 г., 00:51
Мужчина еле слышно вошел в самом разгаре.
— Кто тебе давал разрешение проводить эту операцию?!
Мрачная, тусклая комната, пустая, с низкими потолками и спертым воздухом. По стене напротив стоял ряд кресел, где угрюмо сидели члены комитета и исподлобья смотрели на парня, не испытывавшего, впрочем, никакого дискомфорта. У двери как-то растерянно переминались те самые агенты, что привыкли уводить пойманных Фредериком преступников, но сегодня привели его самого.
Это была не пыточная. Это был зал показательной порки. И парень знал, что рано или поздно окажется здесь.
Он их не боялся.
Он злорадствовал.
Фредерик посмотрел в глаза приемному отцу. В них были — кроме гнева — страх и отчаяние.
— Это не была операция, — спокойно и ровно откликнулся он, отвергая брошенную соломинку.
— А что это было тогда?
Фредерик молчал.
Да, это он полгода назад организовал подпольное Сопротивление и не собирался притворяться, будто оно было очередной его каверзной ловушкой. Потому что давайте будем честными: ни одна партийная ловушка не может закончиться взрывом радиостанции и массовой паникой, это уже слишком.
— Фредерик?
Парень устало вздохнул. Он никогда не любил объясняться.
— Вы наивно полагаете, что оказались самыми умными, подсунув кота в мешке. — Он обвел взглядом заседателей, откинулся на спинку и положил ногу на ногу. Если бы так случилось, что слово «расслабленность» и «владение ситуацией» объединились, то Мейсон-младший стал бы воплощением этого объединения. — Вы настолько меня терпеть не можете, настолько боитесь, что вам проще от меня избавиться. Вы не глупцы, — признал он, но все понимали, что обольщаться не стоит. — И смекнули, что уже не в ваших силах меня контролировать.
Он их злил каждым своим словом, каждым своим жестом, начиная с момента, как их выдернули из теплых постелей ради этого собрания. Он злил их, сжигая последние мосты. И они злились, и за этим гневом не понимали, что разыгрывают свои роли точь-в-точь как от них того хотел Фредерик.
— Я устал вам подыгрывать.
Фредерик мог долго еще водить всех за нос, но когда-нибудь это все равно бы случилось. Любой, кто хоть раз в жизни играл в прятки, поймет: досадно, когда тебя находят слишком быстро, но гораздо большее разочарование настигает в случае, если тебя не находят вовсе.
Сэмьюэл упал в ближайшее кресло. Голова разрывалась, и ему пришлось подпереть ее рукой. Он не мог вступить в этот допрос ни обвинителем, ни защитником.
— Это что же получается? — Фыркнул, будто отплевываясь, кто-то из темноты. — Мы как та собака, что бегает за собственным хвостом?
— И у этой собаки очень глупая морда, сэр, — потешался парень. — Раз хвосту пришлось самому лечь ей в пасть.
— И зачем, спрашивается, это было? Заговор, взрывы, беспорядки? Ведь все в пустую: мы восстановим станции и вернем все на круги своя.
— Сомневаюсь.
— Потрудись объясниться, Фредерик. — Раздраженно наседали на него.
— Да ладно! — Воскликнул парень. — Вы настолько самодовольны и уверены, что дальше собственного пуза уже ничего не видите? Вы слишком привыкли к своей постоянной и безоговорочной победе, вы потеряли хватку на своих пьедесталах.
Ответом ему была тишина.
— Я им дал шанс почувствовать, хоть и ненадолго, каково жить без вашего контроля, голоса, командующего что, как и когда делать. Каково быть предоставленным лишь себе и не принадлежать кому-либо еще. Да, они испугались, оказавшись наедине с самими собой, — с каждым словом Фредерик заводился все сильнее, и вот он уже встал и начал расхаживать по комнате, погружаясь в рассуждения. — Ведь они сами себе незнакомцы. Ваши железяки заработают снова, это неизбежно, но люди будут знать, что они не только ваши марионетки. Я лишь позволил сомнению зародиться в их душах, и вы даже не представляете, сколько вас окружает людей, для которых этого было достаточно.
И их терпение, наконец, лопнуло. Комнату заполнил гул.
— Ты, мелкий двуличный гаденыш! — выкрикнул все тот же мужчина, и его щеки забавно затряслись.
Фредерик не выдержал и залился звонким, гомерическим хохотом, заставив всех замолчать, а кого-то и вздрогнуть: это был жуткий, отнюдь не радостный хохот. Бессильные, они ему ничего лучше оскорблений сказать не могли! Как странно, что в других люди видят только собственные пороки.
Из глаз парня брызнули слезы.
Он не мог вздохнуть.
Ачиллу, что все это время оставался у входа и которого Фредерик старался всеми силами игнорировать, не нужно было что-либо говорить. Ему было достаточно одного взгляда.
В следующую секунду Фредерик уже снова сидел в своем кресле. Его подташнивало, а район солнечного сплетения скрутила жуткая боль. Резко дружеским посиделкам и беседам пришел конец.
— Прекращай поясничать, парень.
— Я надеюсь, ты помнишь, как это все бывает, — заговорил длинный мужчина, смотря прямо в глаза Фредерику, и услужливая память сразу нарисовала образ Джонсона Д. — Расскажи нам все по-хорошему.
— Я надеюсь, — напыщенно передразнивал он в ответ, — вы придумаете сносную историю, как доблестный герой народа погиб при сложном захвате Врагов Партии.
— Не сомневайся, — мурлыкал мужчина, — только скажи их имена.
Фредерик набрал побольше воздуха в легкие и даже открыл рот, как будто собирался толкать речь, но в последний момент передумал и хмыкнул:
— Нет.
Как далеко заведет их эта игра?
— Вы так долго ждали, спали и видели тот день, когда сможете покончить с заносчивым юнцом и выскочкой Фредериком А. Мейсоном, у которого все так идеально получается и которому все постоянно сходит с рук, что сейчас мы будем тратить время на учтивость?
— Либо ты называешь имена, либо…
— Либо что? Две печени вам мне не выклевать.
— Думаю, тут все ясно. — Вздохнул мужчина с забавными щеками.
Фредерик посмотрел на Ачилла, смекая, к чему движется это утро.
Ни одна мышца на их лицах не дрогнула, когда как взгляды успели сказать бесконечно много, и даже больше, чем Мейсоны сказали друг другу за все пятнадцать лет.
Они оба были только мальчишкам, когда лишись дома и семьи. Оба были потерянными, выдернутыми в новый мир детьми с пугающими перспективами. У них было одно несчастье на двоих, и они выживали, как умели. Вырастая, они ожесточились каждый по-своему, но каким-то образом сохранили тепло друг к другу.
Что стало бы с Фредериком, не встреть он Ачилла? Чтобы стало бы с Ачиллом без Фредерика?
Они были всем.
Так за что самым близким людям суждено прощаться?
В комнате было слишком темно, чтобы хоть кто-нибудь заметил этот немой диалог, да и длился он всего каких-то пару мгновений, но эти мгновения значили для обоих вечность.
И Ачилл, и Фредерик понимали, что это была проверка.
Если мужчина ослушается, он пропал.
И по готовности, даже какому-то смирению в глазах Фредерика он понимал: парень все явственно осознает не хуже него.
Или он, или ты.
И Фредерик знал, что именно так оно и будет. И был готов к этому.
Это всего лишь проверка.
***
— Ну что, может, уже поговорим? Комната постепенно пустела. Из трещины на нижней губе лилась кровь, но никак не от этого молчал Фредерик. Они скажут, когда остановиться. — Похоже, эксперимент Смитта с треском провалился, — словно откуда-то издалека доносились и пролетали мимо голоса. Блеф! — Скорее, дал два разных результата. И скоро это закончится. Они остановят меня. Лабораторная жизнь. От реальной она отличается лишь тем, что Великий Экспериментатор в любой момент может изменить финал. Ты волен делать, что хочешь или что тебе позволяют, но истинный исход твоей жизни всегда зависит исключительно от внешних сил, постигнуть которые, увы, тебе не дано. Твой финал всегда определяется кем-то другим, потому что Великий Экспериментатор может прервать сценарий, когда того захочет. Ну же… Ну же! — Думаю, проблема была лишь в том… — И голоса пропали совсем. Почему я не могу сдержаться? Остановите меня! Кто-нибудь. Пожалуйста... Но в тот день их пятнадцать лет закончились. В тот день Фредерик А. Мейсон убил их обоих, хоть и дышать перестал лишь он сам...
