Осторожно, дети!

      Нахлынули утренние воспоминания.       Утром в тишине бубнил телекран. С улицы, как обычно, не доносилось ни звука: ни ранних говоров птиц, ни лая сварливых собак, ни грохота и лязга машин. Все еще рано светало, но свет был холодным и неприветливым. Такой свет вызывал лишь раздражение и желание заснуть обратно и не видеть его.       Накатывала хандра.       Вчера было то же самое. Или позавчера. Или на выходных.       Либо не было вовсе, потому что обещали солнечную погоду всю неделю.       Ты не помнишь, что с тобой было; ты рефлекторно научился корректировать любые воспоминания. Ты научился уничтожать их.       Прошлое старше вчерашнего дня не имело совершенно никакого значения, как оно не имело значения для тех, кто вздумал его изменять. У прошлого не было влияния, прошлое ничему не учило, раз его можно исковеркать, изуродовать, подогнать под себя.       Моего прошлого тоже не существует, будто его сожрало гнездо памяти.       И будущего нет.        В партии нельзя размышлять, за тебя уже все придумали: фразы-клише, в рамках которых ты должен думать и говорить, книги и музыку, лозунги, кричалки, мораль, образ поведения и мыслей; придумали, как ты должен любить одного Старшего Брата и не должен — человека; придумали чувства, уничтожив или извратив старые; расписали всю твою судьбу.       Встать, сделать зарядку, отработать свои часы и сверхурочные, сходить в клуб и лечь спать.       Ты не задумываешься о том, что будешь делать, как не задумываешься, когда и как вздохнуть или моргнуть. Тебе просто не оставили времени на раздумья.       И так по кругу.       И так до смерти.       Зачем изобретать велосипед? А думать зачем? Раз ты думаешь, значит, чем-то недоволен? Нет места для двоемыслия, они уничтожили альтернативность мышления.       Ты — последовательно выполняющая программу машина, ты — безвольное орудие для достижения неизвестных тебе целей, ты — ничто без эмоций и чувств, мешок мяса и костей.       Как удобно!       Природа и эволюция сделала человека сложным и непредсказуемым существом, а партия всех упростила — легко следить, легко подавлять, легко управлять.       Человек-стандарт, человек-машина, человек-шестеренка.       Человек — слово, которое скоро потеряет свой истинный смысл…       А был ли смысл на самом деле? Было ли прошлое, которое, как мне думается, уничтожено? Или я все-таки сошел с ума? Придумал и потерял рассудок?       Ведь не может так быть, чтобы все оказались вдруг неправы, а один я — прав… Их много, их мнение уж точно правильное — много людей не могут ошибаться; а я один и мое виденье мира… неправильное.       Ведь не может так быть, чтобы я единственный видел правду. Следовательно, никакая это не правда, а так — выдумка, жалкая надежда, придуманная для облегчения иллюзия…       Эти вопросы, вопросы, вопросы! Было или нет? Верить чувствам или сводкам? Где истина — в голове или за ее пределами?       Ты настолько запутан и запуган, что уже и себе не можешь верить… Где твои мысли, а где мысли, навязанные партией? Не различаешь больше.       Невольно принимаешь все эти вольные раздумья за фантазерство.       Или даже безумие…       Я пресек поток сомнений, стараясь не вгонять себя в тупик.       Единственное, что хоть как-то приводило в порядок мысли, было повторение давно принятого постулата — верить без вопросов.       Верить, как раньше верили в богов и как теперь верят в партию и Старшего Брата. Верить, что прошлое было, как бы его не меняли или не уничтожали. Верить, что прошлое есть такое, каким его помнишь ты, а не каким его кроит партия. Верить, что есть что-то другое помимо отупляющих истин. Верить, что будущее будет не таким, как его пророчат…       Все просто: просто верить, но всем сердцем, всем своим нутром, до мозга костей и до последнего вдоха. Пропитаться этой верой, чтобы никакими методами ее из тебя не смогли вытащиться в подвалах министерства любви…       Все стали прагматичными: зачем любовь и нежность, если она никакой пользы не приносит, зачем забота и ласка, если ее результат нельзя потрогать? Зачем убеждения о гордости, чести, достоинстве, когда и они не нужны шестеренке?       А у меня будет вера.       И пусть она, неосязаемая, не выдаст мне лезвий упаковку или хоть сто грамм сахару, но она у меня будет, и ее наличие, кажется, делало меня сильнее.       Просто сильнее.       Партию волновали работоспособность моих мышц и мощность голосовых связок? Я ей это предоставлял; но как Человек я должен был быть сильным духовно, что партию никак не заботило, зато меня — очень даже.       Я должен отличаться от бездумных существ вокруг меня. Я должен быть сильным, чтобы противостоять. И куда эта сила может привести, я прекрасно понимал.       Мне не с кем было поделиться своими размышлениями и догадками. Я изнутри пожирал сам себя, мои собственные мысли разъедали меня.       Разговаривать с самим собой — пуля в висок, вести дневник — пуля в живот.       Мне даже хватило бы самого простого осознания, что есть такие же как я, но в том-то и дело: день ото дня я смотрел в глаза и лица и не находил в них проблеска сомнения, разума; день ото дня слабела моя надежда…       Я начинал бояться, что, какой бы сильной моя вера не была, однажды время и бесплодное ожидание раздавят меня, что я впущу партию в душу, поддамся ей и окончательно потеряю Человеческий облик. Я боялся, что когда-нибудь я устану сопротивляться и позволю течению безумства нести себя…       Я задумался.       Любой сбой, любая попытка нарушить идеальный план по использованию Человека как куска мяса — причина утилизации. И у меня был такой сбой: я слишком много помнил, я слишком много думал, я слишком многое понимал.       Я задумался.       Все равно, что заиграться с огнем, только задуматься.       Каждый раз я прощался со своим будущим…       Но то был далекий, утренний мир, который теперь казался, хоть и по-прежнему до дрожи страшным, но все же призрачным и несуществующим.       Я чувствовал, что нечто кардинально новое ждет меня в новой темноте…