Я не дам тебе умереть одному

Дин напоследок до боли в легких втягивает в себя чистый лесной воздух, разворачивается и неспешно бредет в сторону забора. Обратно домой, туда, где забиваются в ноздри мелкие опилки, преследуя, словно болезненная мания. Дин искренне ненавидит свой Дистрикт. Седьмой — древесина. Отсюда во все Дистрикты и Капитолий поставляется жизненно необходимое дерево, но никто даже понятия не имеет, каково здесь живется. Ни мяса, ни зерна, ни – черт возьми!— даже просто свежего воздуха. А это душит, бьет под дых острым голодом, убивает. Чтобы выживать приходится охотиться. Тут уж сам Бог велел: кругом лес, дичи много и вся непуганая, да и охраняется забор черт-те как. Стрелять и держать нож Дина научил отец. Мальчик еще не умел умножать, но уже знал, как бесшумно преследовать жертву и куда бить, если ее догнал. Ничто не могло сравниться по ощущениям с ражем, трепетом и задыхающимся триумфом охоты. Она стала первой любовью Дина. Она стала тем, ради чего стоило вставать каждый день и снова пытаться не сойти с ума от назойливого жужжания электрических пил. Потому что там, дома, после тяжелых часов преследований и играющих на пике инстинктов, их с отцом уже беспокойно ждала мама и младший взъерошенный братишка. Сэмми каждый раз выбегал на дорогу, чтобы встречать их, а Дин каждый раз бросал набитую дичью сумку на землю и протягивал ему руки для объятий. Так продолжалось до смерти мамы. Ее нет уже почти шесть лет. И с того страшного пожара жизнь изменилась безвозвратно. Дин ловко забирается на крепкую ветку растущего возле забора дуба, набрасывает кожаную куртку отца на колючую проволоку и одним махом перепрыгивает на другую сторону. Он спускается вниз по склону. Идет не слишком быстро, постоянно прислушиваясь. Да, забор охраняется хреново, но охотиться все равно запрещено. Говорят, раньше за это вообще публично казнили на площади. Но сейчас миротворцы малость присмирели: поняли, небось, каково живется среди одних деревьев. На местном Черном рынке, Блохе, они частенько покупают у Дина дичь и никогда не спрашивают, откуда она берется. Дин легко перескакивает через ручей и бредет в сторону лесопилки. Здесь уже почти безопасно. Только пронзительный жужжащий звук пилы заставляет поморщиться и зажать уши ладонями. Если опять начинают пилить, значит, уже не меньше двенадцати. Нужно спешить, а то он так не успеет на Жатву. Винчестер переходит на бег. Он трусцой бежит вдоль запустевших вонючих торговых лавочек, безлюдных переулков и снежно-белых отрядов миротворцев прямиком в ветхий покосившийся домик, где уже ждет отец. — Ты долго, — холодно говорит он, как только запыхавшийся Дин влетает в дверь. — Около забора терлись миротворцы, не мог прийти раньше, — оправдывается парень. Но отец лишь хмыкает в ответ — не верит ни единому слову. Мужчина сидит за обеденным столом, неспешно мешая чай в кружке и периодически бросая равнодушные взгляды в сторону телевизора. Ложка то и дело стукается о фарфор. Нервирующий звон повисает в воздухе. Дзинь. Дзинь. Дзинь. Просто таки гимн внутреннего беспокойства. — Что слышно от Сэмми? Успеет? — спрашивает Дин, проходя внутрь дома и сбрасывая охотничью сумку на диван. — Он сейчас в Восьмом. Чертовы текстильщики не могут починить поезд. Сэмюэль говорит, что все глухо. Еще два дня, не раньше, — как всегда монотонно чеканит отец. Дин хмурится и стирает грязной рукой пот с лица. Дерьмово. Значит, Сэму снова придется участвовать в Жатве из другого Дистрикта. Сэмюель, их дедушка, работает какой-то важной шишкой в транспортировке древесины по другим Дистриктам. С отцом он почти не общается, да и с Дином отношения ни к черту, потому что парень просто ненавидит древесное производство. Зато с Сэмми они спелись. Поэтому иногда дед берет младшего с собой. Дин не уверен, что это вообще законно, но пока они еще не попадались. Однажды Сэм даже в Жатве участвовал из Одиннадцатого. Сэмми хочет сделать себе карьеру и вытащить семью из нищеты, в городские. Отец против, Дин тем более. Наверное, из-за этого Сэм при первой же возможности старается улизнуть к Сэмюелю. Это его своеобразный бунт. Может, так он чувствует себя свободнее. В этот раз он возвращались из Дистрикта-12 и застряли где-то в Дистрикте-8, текстиль. Поезд сломался, буксовал уже дня три. Сэм должен был приехать домой в ночь перед Жатвой. Но… дерьмо случается. Значит, в смертельную лотерею играть придется в Восьмом. Тут главное не выиграть. Хотя какой там у Сэма шанс? Ему и пятнадцати то нет, тессеры на него они никогда не брали, так что три бумажки, не больше. Три из нескольких сотен. Невозможно. Но вопреки здравой логике, вопреки всем возможным фактам, где-то внутри Дина стрекотал маленький тихий, но очень навязчивый сверчок, который жалко нашептывал что-то, что-то совсем незначительное и пакостное о том, что произойдет, если имя Сэма все-таки выпадет. Но оно не выпадет. Уже через пару дней Сэм вернется домой, потому что не бывает по-другому. Не бывает… — Поймал что-нибудь? Голос отца заставляет Дина вздрогнуть и отвлечься от мыслей. Непробиваемое спокойствие и опущенный вниз равнодушный взгляд. Порой это ужасно бесит. Разве не следует ему сейчас вмазать по Сэмюелю крепким словцом за то, что тот опять увез его сына? Ну, или хоть позлится для приличия. Все же Сэм опять будет на Жатве один. Из-за того, что он все время убегает из семьи. — В сумке пара белок лежит,— наконец, отвечает Дин. — Не густо. — Без тебя знаю, — огрызается Дин и быстро стягивает мокрую от пота футболку. — Я пойду помоюсь. — Давай скорее. Да, нужно шевелиться. До Жатвы чуть больше часа, им еще дойти до Центральной площади со дна мира, на котором стоял их маленький старый домик. Отец купил его после пожара, в котором сгорела мама и почти все, что у них было. Почти вся память о ней. Это с тех пор он стал таким траурно-сосредоточенным, как могильный памятник. Дин видел его улыбающимся всего пару раз за шесть лет. В основном их семейные отношения наполняло вовсе не счастье, а постоянные ссоры отца с Сэмом, Сэма с Дином, Дина с отцом. Сэм хотел быть взрослым и самостоятельным, отец хотел, чтобы он подчинялся и выполнял приказы, Дин хотел, чтобы все это кончилось. Но оно повторялось снова и снова, по замкнутому кругу. Когда Дин выливает на себя несколько тазиков чуть теплой воды и трется мылом, напоминающим больше склеенные жиром опилки, он поднимается в свою комнату и замечает на кровати аккуратно сложенные праздничные брюки. Отцовские, конечно. Он только тихо фыркает на это. Какая забота, пап, не стоило. Единственный день в году и тот приходится на Жатву. Дин спускается уже в опрятном виде, даже с причесанными волосами. Отец, не глядя, спрашивает: — Есть будешь? — Нет, времени нет. Дин набрасывает на себя отцовскую кожанку, наблюдает за тем, как отец поднимается со стула, не сводя взгляда с телевизора. Там уже показывают Жатву в Девятом, их начинается через час. Один час – один Дистрикт. До Центральной площади они идут молча, они вообще редко разговаривают. Уж больше кричат друг на друга. Дин пытается вспомнить, сколько раз его имя записано на бумажках, но сбивается где-то на двадцати шести. Ладно, ему восемнадцать, это последняя Жатва. Если до этого проносило, то и сейчас должно прокатить. В конце концов, Дин же родился под счастливой звездой. А вот Сэмми… Он-то совсем невезучий. Вечно во что-нибудь вляпается. За него как-то совсем неспокойно. Отец тоже идет, как-то особенно хмурясь, может, и он думает о Сэме. Возможно, именно сейчас Сэм стоит на главной площади Восьмого, пряча за спиной дрожащие руки. У него всегда от волнения дрожат руки. Поэтому стрелка из него не вышло, как бы Дин с отцом ни бились. Ножи – еще ничего, а вот лук… Но Сэму ведь и не нужен лук, пока у него есть Дин, верно? Они всегда были рядом. Так должно было быть и сегодня. Но Сэма нет, черт возьми. Кто в этом виноват? — Какого дьявола ты вообще отпустил его туда? — ворчит Дин, не выдерживая гнетущего молчания и непробиваемого вида отца. Да-да, это лишь жалкая попытка отвести душу, найти крайнего. Но, черт, будь отец немного настойчивее с этим Сэмюелем, запрети он Сэму уезжать… — Ты и сам знаешь, что я не хотел этого… — начинает мужчина все с тем же равнодушием, но возмущенный голос Дина тут же перебивает его. — Да какая вообще разница: хотел ты или нет? Ты должен был настоять. Сэмми сейчас среди этих гребаных портных, ждет, когда выпадет его имя. И никто ему не поможет, если что. А ты тут строишь из себя само спокойствие, типа все в порядке. Иногда мне кажется, что так и есть и тебе просто насрать на него, — Дина несет, он не следит за тем, что говорит, слова сами слетают с языка, не поддаваясь никакому контролю или самоцензуре. Он и не замечает, как взгляд отца резко меняется, как угрожающе дергается его подбородок. Его редко удавалось вывести из себя, но ему удалось. — Заткнись, — раскатистым громом рокочет низкий голос. Отец резко останавливается, смотрит на Дина исподлобья, свирепо и грозно. Он всегда злился как разъяренный медведь. Дин видел пару раз злого медведя, однажды они даже убили одного на охоте… — Меня больше всех волнует то, что может произойти с Сэмом, — он снова говорит размеренно и строго. — Больше, чем ты можешь себе представить. Но я уже ничего не могу изменить. И ты не можешь. Поэтому просто закрой рот и прекрати свою истерику. Не будь слабаком, Дин. Я воспитал двух сыновей, а не дочерей. Заканчивай с этим дерьмом и соберись. Он еще несколько секунд впечатывает свои слова в память взглядом, а затем отворачивается и продолжает путь. Дину нечего ответить. Весь гнев застревает в горле вместе с воздухом. Когда отец говорит таким тоном, Дин просто не может ослушаться, он привык выполнять приказы. Вот и сейчас он должен «собраться». Проглотить злость, сказать себе, что с Сэмом все будет нормально, и идти следом. Да, такая у него жизнь. Как в военные времена. На площади все так же, как всегда в этот день. Большие экраны, сцена прямо перед Домом правосудия, на котором треплется капитолийский флаг, множество камер, напоминающих каких-то затейливых насекомых, и люди. Пожалуй, слишком много людей. За это Дин терпеть не мог Жатву: в толпе всегда было душно, тесно и страшно. Совсем иначе в лесу. Там хрустят ветки под ногами, там ты слышишь малейший шорох, а тут даже своих мыслей не слышно. В лесу чувствуешь себя свободным. Бросив холодное прощание отцу, Дин идет в одну из очередей, которые ведут к миротворцам, ставящим имена в списки. После процесса инициации, толпа впихивает его за ограждение на площадь, где приходится встать практически в самом конце. Спереди ребята, для которых эта Жатва первая и, возможно, последняя — тут не загадаешь наперед. Винчестер приподнимается на носках, чтобы лучше разглядеть, что творится на сцене. Там стоят несколько мужчин в разноцветных костюмах, посередине, как и обычно, самый худой и самый пестрый из них — Гарт, неизменный ведущий Жатвы. Этот парень такой же странный, как и его вычурная одежда. Рядом с ним два больших шара с именами, в одном не меньше двадцати шести бумажек с именем Дина. — У меня двадцать восемь. Винчестер вздрагивает и переводит взгляд на Адама, который вдруг возник рядом с ним. — А у тебя? — Адам тоже поворачивается к Дину и вопросительно поднимает брови. — Двадцать шесть где-то, — рассеянно пожимает плечами Дин. — Ну, это еще ничего. Ты же у нас везунчик, верно? — Везунчики в Седьмом Дистрикте не рождаются. — Да ладно, есть и похуже места. Двенадцатый, например... Посмотри-ка на Гарта, — Адам слегка прищуривается и тихо усмехается . — Это у него на руке носок, что ли? — Похоже на то. А я-то наивно верил, что этот парень просто притворяется. — Может и так. Хотя, все капитолийцы долбанутые, — Адам отвечает Дину напряженной улыбкой, а после добавляет. — Смотри, вроде, начинают. И Адам не ошибся: Гарт подходит к микрофону и с привычной доброжелательной улыбкой приветствует всех собравшихся на площади. Сегодня он выглядит как-то по-детски. На одном из оттопыренных ушей висит что-то напоминающее простой шнурок, ядовито-зеленая рубашка вся в нелепых огромных цветках лилового подсолнуха, а штаны едва ли не спадают с него, но они все равно настолько коротки, что открывают вид на пестрые носки и нелепо большие ботинки. — Смотрите-ка, кого я привел к вам сегодня, — восторженно восклицает Гарт и подносит свою руку с носком к микрофону. — Знакомьтесь, это — мистер Шипелка. — Я — мистер Шипелка, — представляется рука с носком. — И он очень рад вас всех видеть. — Да, я рад, — подхватывает носок. Адам поворачивается к Дину и многозначительно поднимает брови. Дин не выдерживает и издает сдавленный смешок. Это на секунду заставляет забыть, что они на Жатве, и сразу становится как-то легче дышать. Гарт вещает традиционную тираду про то, что Игры проводятся каждый год, чтобы никто не забывал о восстании и непоколебимой власти Капитолия, что это семьдесят четвертые по счету игры, и что в пяти Дистриктах трибуты уже были выбраны. Мистер Шипелка радостно поддакивает. Потом Гарт предлагает посмотреть фильм об истории Голодных Игр и, не получив абсолютно никакого ответа от публики, решает, что всем идея нравится. На экране мелькают сцены восстания, убийства, Голодные Игры, убийства и… еще немного убийств. Дин привык к этому, они все время показывают почти одно и то же. — Зачем делать это каждый год? Можно подумать, кто-то из нас может забыть, — тихо шипит Адам. Когда фильм заканчивается, атмосфера на площади сгущается и приобретает мрачный оттенок. Гарт вновь подносит ко рту микрофон. — Надеюсь, всем вам понравился ролик и сейчас мы… Что? Что ты говоришь, мистер Шипелка? — Гарт подносит носок к уху, делая вид, что тот шепчет ему что-то. — А-а, ну, конечно. Давайте-ка посмотрим, каких счастливчиков выбрали трибутами в предыдущих Дистриктах. Адам вдруг цыкает и выдергивает свою ногу из-под ботинка Дина. Он и не заметил, как подался вперед и вытянул шею, напряженно глядя на экран. Дин бы извинился, но дыхание спирает в груди. Там покажут Дистрикт Восьмой. А перед ним еще несколько жертв Капитолия. Дистрикт-12. — Джоанна Бет Харвел! На Дина смотрит тощая светловолосая девчушка. Ей, наверное, около пятнадцати, чуть старше Сэма. Брови упрямо сдвинуты к переносице, губы плотно поджаты, в глазах застыли слезы, которые она упорно пытается скрыть. — Кевин Тран! Щуплый паренек с раскосыми испуганными глазами и длинными растрепанными волосами. Он берет сильно дрожащей рукой бумажку со своим именем и утыкается в нее, снова и снова перечитывая, будто не веря написанному. На вид парню лет тринадцать. Дистрикт-11. — Лиза Брейден! Красивая темноглазая брюнетка поднимается на сцену, сжав руки в кулаки. Она едва не падает на последней ступеньке, но встает, выпрямляется и бросает взгляд прямо в камеру. Глаза у нее завораживающие и пронзительные. — Бальтазар Норд! Взрослый парень с острыми чертами лица и чуть прищуренными глазами лукаво улыбается кому-то из родных в толпе. Он проводит рукой по коротким светлым волосам, а затем отвешивает шутливый поклон в сторону ведущей. Он хоть и не выглядит сильным, но способен хорошо контролировать страх, это похвально. Может быть, проживет пару дней на Арене. Дистрикт-10. — Бекки Розен! Девушка полненькая, видимо, из городских. Совсем не готова к Играм. Она рыдает взахлеб прямо на сцене и успокаивается лишь, когда ведущая прижимает её к себе. Сколько ей лет? Около четырнадцати, может. Может, и младше. — Чак Ширли! Шатен медленно поднимается на сцену, подходит к Бекки и неуверенно обнимает ее за плечи. Когда он бросает взгляд на толпу, то в его глазах явно читается страх и непонимание происходящего. Чак выглядит где-то на год старше, нежели Бекки, но он, видимо, хорошо знает ее. Дистрикт-9. Как быстро бьется сердце. Потеют ладони. — Габриэль Моран! Шатенка весело махает Дину с экрана, а после расплывается в крайне самодовольной усмешке. Интересно, с чего бы это? На профи не похожа, на добровольца тоже… На измученном лице сияют лучистые карие глаза, кудрявые локоны выглядят как-то неестественно, а васильковое платье сидит немного нелепо. Платье длинное, но Дин подмечает, что у девушки достаточно широкие плечи и толстые икры. Руки тоже довольно массивные, рабочие и ... мужские? С мысли сбивает имя следующего трибута. — Люцифер Хауэр! Люцифер лениво обводит толпу презрительным взором, усмехаясь самому себе, а затем нарочно смотрит прямо в камеру. В его светлых глазах Дин видит столько холода и ненависти ко всему миру, что его всего невольно передергивает. Этот парень довольно крепкий, да и, видимо, ему уже лет восемнадцать. Если не профи, то обычно такие в Играх и побеждают. Но этот выглядит так, словно уже победил. Дистрикт-8. Сердце сходит с ума. Дин поворачивается на секунду и беспомощно старается найти в толпе глаза отца, но его нигде нет. Теплая ладонь Адама крепко сжимает его плечо. — Все будет нормально, — говорит Адам. Дин судорожно кивает в ответ. — Руби Кэссиди! Глубокие темные глаза смотрят в камеру так, словно не видят её. То ли девушка еще не успела осознать то, что она стала трибутом, то ли уже с этим смирилась. Руби каким-то механическим движением поправляет густые черные волосы и переминается с ноги на ногу, переводя взгляд на ведущую и ожидая имя следующего трибута. Дин приподнимается на носках и весь вытягивается, как по команде. Он, кажется, с трудом дышит. И не может ни о чем думать. «Пусть это будет кто угодно, но не Сэмми. Бог, если ты слышишь меня, умоляю, прошу, только не Сэмми»… — Сэм Винчестер! Мир качается куда-то в сторону и все наполняет дикий гул. Дин слышит собственный судорожный вдох. Он хлебает воздух и забывает, как нужно дышать. В грудь его секунду назад ударило нечто огромное и страшное, что-то непоправимое. С экрана на него смотрят затравленные испуганные глаза. Глаза его брата. Его собственные глаза. Дин не понимает, что это значит. Что происходит? Где отец? Он растерянно бродит взглядом по людям вокруг, но ничего не находит. Где отец? Где Сэм? Дин чувствует только руку Адама, стискивающую изо всех сил его плечо. Адам что-то говорит, Дин видит это по его губам. Он видит, какое у него испуганное лицо. Что происходит? Что? Дин закрывает глаза. Сэм. Сэмми. Его брат. Трибут. Осознание приходит к Дину медленно, но верно. И он чувствует, как животный страх сковывает мысли. Впервые в жизни он не знает, что делать. Впервые он был настолько беспомощен. — Дин, прошу тебя, только не делай глупостей. Ты ведь знаешь... Ты не сможешь... Только не глупи,— это тихий лихорадочный шепот Адама над ухом. Дин смотрит на него мутными от страха глазами и не может понять, о чем это он. О глупостях? Какие тут могут быть глупости? И внезапно до него доходит. Дин резко оборачивается, взгляд его отчаянно бегает по сцене и утыкается в маленькую юношескую фигурку. Это Самандриэль. Маленький мальчик, голубоглазый блондин, ужасно худой и невозможно слабый. Трибут. Рядом с ним стоит девушка, которую Дин не знает. Она плачет и вытирает слезы, шепчет что-то. Трибут. А его брат, когда вышел на сцену, наверняка спрятал дрожащие от волнения руки, как он всегда это делал. Трибут. Жертва Капитолия. Мертвец. Дин отталкивает от себя Адама и резко поднимает вверх дрожащий кулак. Голос его напоминает скорее рев. Как ревел перед смертью тот медведь, которого они тогда убили... — Есть доброволец! Я хочу поучаствовать в играх! И гул в его голове смешивается с абсолютной мертвой тишиной.