Я не дам тебе умереть одному

Дин слышит, как сердце гулко ухает в его груди. Оно бьется почти с остервенением, почти с протестом. Винчестер прижимается раскаленным лбом к холодному стеклу. Он не понимает, что он наделал, и не понимает, как собирается объяснить это отцу. Джон Винчестер входит в комнату твердыми шагами. Ловит растерянный взгляд Дина. Молчит. Дин впервые чувствует себя настолько виноватым перед ним. Раньше он думал, что отцу стало плевать на них с Сэмом после кончины матери. Но сейчас, когда он оказался так близко к смерти, все вдруг изменилось. Будто не было этих долгих шести лет злости и обид. − У вас минута. На лице отца, кажется, вовсе нет осуждения. Нет «Снова твои идиотские выходки, Дин», нет «Твое дело выполнять приказы, а не думать». Но Дин не может поверить в это. Он лишь виновато и испуганно глядит. Джон уверенно подходит к сыну и сжимает его в крепких объятиях. Дин не отвечает ему тем же, он стискивает руки в кулаки и хрипит: − Я все правильно сделал. Мне не за что извиняться перед тобой, − он говорит это не для отца, но для самого себя. Чтобы не прошептать жалкое: «Извини, что так вышло». – Не было времени советоваться. Он оправдывается, все ждет, когда его накажут. Но Джон лишь выдыхает: − Я знаю. Я не виню тебя, Дин. Дин несколько отстраняется и заглядывает в родные в глаза, в которых нет ни злости, ни жалости. Но там есть грусть и боль, там есть совершенно особое выражение человека, который провожает на смерть своего старшего сына. Дину становится тяжелее дышать. Он не может и не хочет больше говорить. И они стоят молча. Отец больше не приказывает, не учит, как нужно спасать Сэма с Арены. В последнюю минуту он отдает Дину то, чего не давал уже шесть лет. И черт знает, как это называется. Любовь, возможно. Тепло. − Привези Сэма домой живым,− говорит он напоследок. И Дин обещает, хотя это и значит его собственную смерть. Но защищать Сэмми – это главный и сокровенный смысл его жизни. Возможно, единственный смысл. Дин еще успевает сжать плечо отца, прежде чем миротворец разрывает их объятья. Как будто он своими белоснежными перчатками с мясом вырывает что-то из души. Последний прощальный взгляд. Они больше никогда не увидятся. И Дин многое бы отдал, чтобы вернутся на пару часов назад в их дом, где нервно билась о фарфор ложка и в немом невыразимом беспокойстве сидел за столом отец. Но у него больше не осталось ничего, чтобы поторговаться с Дьяволом. На пороге появляется Адам. Дин не удивляется этому, потому что все силы покинули его и он уже не может удивляться. Он только быстро моргает, прогоняя непрошенные слезы. − Даже не знаю, Винчестер, кто ты после этого: герой или придурок, − напряженно улыбается Адам. − Разве это не одно и то же? – с вымученным смешком отвечает Дин. − В твоем случае – однозначно. Адам замолкает, внимательно глядя на Дина. Ему, конечно, хочется что-то сказать. Что-то такое, что выразит, каково ему говорить последние слова своему восемнадцатилетнему другу. Что-то, вместе с тем, ободряющее. Что-то вселяющее надежду и в Дина и в него самого. − То, что ты делаешь для Сэма – это просто… Это настоящая сила, Дин, − задыхаясь, начинает Адам. − Я знаю, я знаю, не продолжай,− морщится Дин. − И то, что ты спас Самандриэля… − Так уж вышло, это не моя заслуга. − Дин, ты храбрый… − Хватит, Адам,− неожиданно громко прерывает Винчестер. − Я серьезно, хватит. Не надо мне почестей. И не надо говорить о том, какой я герой. У меня не было выбора, вот и все. Я делаю это только потому, что я не могу по-другому. В этом нет храбрости, нет героизма. Так что перестань. Адам непонимающе смотрит на Дина. Куда уж ему понять, сколько горечи в этом его «подвиге». − Ну, что ж. Как скажешь,− опущенным голосом соглашается Адам.− Тогда мне остается только попрощаться, да? − Прощай, Адам. − До встречи, Дин. − Упаси Боже… Если вернется Дин, не вернется Сэм. Но Адам лишь улыбается: − Возвращайтесь оба. О, если бы! Если бы все было так просто, и они с Сэмом смогли бы вернуться к отцу. Но разве их жизнь когда-то была простой? − Подожди, Адам, − Дин хватает уходящего друга за рукав.- Одна просьба: позаботься об отце. Смотри, чтоб он не спился или не сделал с собой чего, если вдруг мы… Если я… Пока Сэм не вернется. − «Ни пулей, ни вином ты не убьешь солдата», − почти весело отвечает друг строчкой из одной старой песни. И Дин вдруг тоже улыбается. Да, верно. Их отец солдат, а, значит, он выдержит, что угодно. Он справится. Когда Адам уходит, Дин чувствует облегчение. Вот и все. Не с кем ему больше прощаться. Седьмой Дистрикт он оставляет без малейшего сожаления. Он не будет оплакивать свою прерванную жизнь. *** Дин сидит на диванчике в поезде, который мчится прямиком в Капитолий. Рядом с ним растирает слезы по щекам Бэлла Талбот, второй трибут. Ей семнадцать и, честно говоря, Винчестер находит ее довольно привлекательной. Если бы только не рыдала все время. Слезы вызывают у Дина скорее отвращение, чем сочувствие.Что еще не нравится Дину, так эта одна странная закономерность: чем ближе камеры, тем сильнее Бэлла плачет. На Жатве она особенно старалась. Гарт при виде слез Бэллы сразу пунцовеет, теряется и, заикаясь, пытается ее успокоить. "Не волнуйся, твоя мама будет в восторге, увидев тебя на экране... Зато ты попробуешь лучшие пироги Капитолия!.. А стилисты сделают из тебя такую конфетку, что потом у тебя будет сотня любовников. Когда выиграешь, конечно...". Дин не может понять: издевается он или от природы такой чудаковатый. С одной стороны, говорит он довольно искренне и порой даже сам почти плачет, будто сопереживая горю Бэллы, а может и от бесполезности своих попыток её успокоить. Но с другой, насколько же оскорбителен его капитолийский оптимизм! Их везут на смерть, а он говорит о том, что это прекрасная возможность попробовать пироги. Это не вызывает доверия. Но, опять-таки, как беспомощно он смотрит на Дина, когда Бэлла с новой силой начинает рыдать, и сколько тоски в его немощных тощих опущенных плечах. Сочувствие так не гармонирует с его образом в целом. Грусть не идет к идиотскому шутовскому наряду с кислотными подсолнухами, шнурку на ухе и ботинкам, которые больше ноги едва ли не в два раза. Возможно, Гарт – просто разляпистый болван. Возможно, он какой-то юродивый или чудак. Но он точно из совершенно чуждого Дину мира. Дин решает было заесть свои размышления, чтобы окончательно избавиться от них. Изящный хрустальный столик заманчиво улыбается ему десятком разных видов пирожных, измазанных кремом, припудренных, присыпленных карамелью, сочахищся ягодным джемом и сахаром, жирно блестящих, украшенных розочками, заваленных орехами... Дин ел пирожное всего раз в жизни и до сих пор помнил его маслянистый шоколадный вкус, он был волшебным и почти нереальным. Но стоит только потянутся за одним, самым крупным, как Гарт испуганно ахает и начинает причитать. Он говорит, что начинать трапезу без ментора – дичайший "моветон" (что это еще такое?), и они должны всенепременнейше дождаться его, а не то будет им огромная пожизненная обида. Дин хмурится и опускается обратно на диван. Какие странные правила. Живот неодобрительно урчит – в нем не было ни кусочка со вчерашнего вечера. Но к голоду Дин привык. К ожиданию – нет,оно всегда раздражает. Они ждут Бобби Сингера не только из-за еды. Гарт сказал, что с сегодняшнего дня ментор должен давать им инструкции поведения на Играх. Но Дину, конечно, плевать на эти инструкции. Что ему скажет ментор, чего не знает он сам? Винчестер умеет обращаться с ножами и луком, разводить огонь, он знает, как прирезать медведя и как выследить оленя, он лазает по деревьям и ставит ловушки. Он охотник. Что помешает ему поохотиться не на зверей, а на людей? А все эти баллы, спонсоры, зрительские симпатии – насрать ему на это. Он и без этого справиться. Он знает, как защищать своего брата. Бобби Сингер вваливается в вагон. Вернее, сначала вваливается амбре перегара и дорогущего виски, а затем уже сам ментор. Он выглядит довольно помятым, под глазами большие мешки, а из бороды выбивается седина. Взгляд мутный, пьяный. Он не здоровается. Вместо этого только окидывает их равнодушным взглядом и хмыкает себе в бороду. Не очень-то похож на человека, который бы обиделся, если бы Дин съел пару пирожных. Гарт явно смущен появлением своего напарника. Он даже краснеет до помидорного оттенка, виновато поглядывая то на Дина, то на Бэллу. Особенно краснеют его оттопыренные уши. − Добрый вечер, Бобби! А мы тут как раз тебя ждали, недолго совсем,− лопочет Гарт и почему-то трясет головой. Шнурок на его ухе качается в такт.− Ребята хотят с тобой познакомиться. Это ваш ментор, Бобби Сингер. А это Дин Винчестер и Бэлла Талбот. Они еще очень бы хотели получить первые советы. Я имею в виду, насчет Игр. Ну там-сям, по поведению и вообще, чтоб не скучно было. Что-нибудь такое, гартовенькое. И… Вот… Бобби, впрочем, не обращает на Гарта ровным счетом никакого внимания. Нетвердой походкой, придерживаясь за стены поезда, он отправляется прямиком к барной стойке. На ней стоит бутылка с виски, бокалы и пустое ведерко для льда. − А вам не многовато уже, дядя? – громко и нагло спрашивает Дин. – Или вы чертиков по поезду решили половить? Бобби бросает на него холодный взгляд, но ничего не отвечает, Гарт же ойкает, будто Дин своей репликой щелкнул его по носу. Бобби зубами откупоривает бутылку, разливает виски, при этом обильно капая на поднос, задумчиво смотрит в пустое ведерко, не обнаружив там льда. Дин наблюдает за этим, скептически вскинув брови. Угу, ну понятно все. Винчестер встает с места, буркает нарочито вежливое: «Прошу извинить», а после направляется к выходу из вагона. − Куда? – ревет Сингер, схватив его за рукав. Дин пытается вырваться, но хватка у этого медведя – будь здоров. Мутные глаза Бобби впиваются в ясные зеленые. Винчестер не уступает. Еще бы он проиграл хоть в чем-то этой пьяни. Бобби не сводит взгляд с Дина и тыкает ему в грудь наполненным бокалом с виски. − Пей, – командует ментор. Дин вскидывает брови и собирается уж сказать что-нибудь едкое и емкое, но Бобби безапелляционно повторяет. – Пей! Что-то в этой интонации напоминает Винчестеру приказной тон его отца. Что ж, бадаться с этим упрямым алкашом себе дороже. Да и Дину всегда было интересно, что из себя представляет настоящий капитолийский алкоголь, в Седьмом такого от роду не водилось. Он одним махом выпивает бокал с теплым виски и морщится, шумно вдыхая воздух. По груди сразу разливается тепло, во рту остается довольно странный маслянистый сладко-горький вкус. Чем-то напоминает мамин сироп от кашля. Но в целом – дрянь. Дин поднимает взгляд на Бобби, который не сводит с него внимательных глаз. − Вот тебе и мой первый совет, − хрипло говорит Сингер. – Хочешь смириться с неизбежностью своей смерти – пей. Хочешь крепко спать по ночам – пей. Пей и жди, когда для тебя все закончится. − Спасибо, мастер. Это все, чему вы можете научить? А как же «не понижай градус» и «не блюй на ближнего своего»? − Вот тебе второй совет, − рычит Бобби. – Я – единственный шанс для твоего брата выбраться отсюда живым, сученыш. Потому что ты нихрена не готов к тому месиву, которое начнется на Арене. Сдохнешь в первую ночь. Дин дергает плечом, чувствуя, что рука так и чешется вмазать прямо по пьяной роже. Тепло от виски в груди побуждает его продолжить разговор. − Да что ты знаешь обо мне? − Спроси лучше, чего я не знаю о тебе. Твердолобый болван, лишенный всякой способности к аналитике. Недоношенный герой, который думает, что знает все на свете. «Я умею бегать по лесу с луком и торговать дичью на базаре!» Ну, на-адо же. Вот это способности. Но вся эта твоя херь с охотой – это ничто. Не будет животных, пока они не захотят. Не будет оружия, пока они не захотят. И вы не выживете и одной сраной ночи, если они не захотят. А чтобы они хотели, ты должен им нравиться. − О, я понравлюсь им после первого же убийства, − сквозь зубы шипит Дин. − Ты слишком слаб для убийства. И здесь бы ему ударить. Дать кулаком прямо по лицу, так чтобы Сингер потом выплевывал зубы в бокал с виски. Но что-то сдерживает его руку. Слабость? Бобби назвал это слабостью. «Ты слишком слаб для убийства». В глубине души Дин понимает, что это действительно так. Он никогда никого не убивал. Но разве не сможет он убить, чтобы защитить Сэмми? Бобби придвигается к нему поближе и почти шепотом говорит: − Хочешь узнать, как спасти твоего брата? − М-м? − Тогда иди, осознай, какое ты на самом деле дерьмо, и попроси меня вежливо. Во взгляде Сингера Дин видит немое торжество. Ну-ну, пируй, сука. Мразь. Радоваться тому, что от тебя зависит чья-то жизнь. Так держать. Долбанутый. Дин швыряет пустой бокал на поднос, с ненавистью смотрит на Бобби и выходит из вагона. Он знает, что провожают его ошарашенные взгляды Гарта и Бэллы. Руки буквально зудят. Страдать приходится ближайшей стене, о которую Дин тут же разбивает кулак. Мразь. Алкаш. Ублюдок. Попросить вежливо? Да пошел ты. Дин и так справится. Эти спонсоры ничего не решают. На Играх побеждают самые жестокие, самые злые, готовые вцепится в глотку и разорвать ее зубами. А он, Дин Винчестер, как раз из таких. В своей комнате Дин включает экран и внимательно смотрит передачу о новоизбранных трибутах. Он пожирает глазами каждое лицо. Представляет, как будет бить головой об камень какого-нибудь Люцифера или профи из Первого с пустыми мертвыми глазами. От голода тошнит. Засыпает Винчестер прямо в одежде, даже не сняв ботинки. Но во сне он почему-то бьет об камень маленькую светленькую девочку из Двенадцатого. А она кричит, кричит, кричит. Просыпается Дин от удушающих рыданий.