Radical: Лунные хроники

*** Lunar Chronicles *** side story of Radical

— Мы не провели ту ночь вместе. Фельдмаршал истерзал мои губы, выпив из них всю кровь, и ушёл. Шум вертолётных винтов сделал меня несчастным. Я не мог спать и вместе с тем боялся всё-таки уснуть и проснуться наутро младенцем. Я не хотел ничего забывать, дороже всего мне была страсть, пылавшая в его глазах, неподдельная, хоть и безумная. И мне действительно было срать на запреты, я жил дико и вольно, свободный от любых условностей. Кровосмешение, в которое меня отправил бы секс с отцом, — пустой звук. Я делил всё лишь на ложь и правду. А его любовь была правдой. И её не портили все многочисленные попытки убить меня или оставить. Даже скорее украшали. Он боролся с собой, боролся с тем единственным, что считал пагубным и неправильным. Мне очень жаль. Из-за большого количества химии, которой меня пичкали в Сандре Льюне, память возвращалась медленно. И вернулась полностью сегодня, спустя месяц с его смерти. Это всё. Ксавьер молчал так долго, что я испугался. Похоже, излишней откровенностью я испортил наши отношения. А они и так были далеки от идеала. Я боялся пошевелиться под его мрачным взглядом и рисовал в воображении чёрт знает что — месть, презрение, язвительные вопросы, упрёки… Один вопрос я всё-таки услышал, уже находясь в полуобморочном состоянии, с серебрением в подкожных сосудах. — Что делали с тобой после убийства? Ты сказал, что помнишь руки врача и нож. Что тебе резали? И зачем? — Я не знаю. Все поверхностные повреждения заживают слишком быстро. Провалявшись в родильном отделении пять или шесть часов, я очнулся без единой царапины. — Каким образом ты понял, что память возвращается? — Сны. Обычно мне снился ты и фельдмаршал, который… тебя… Как в тот день, когда я застал вас и кровь была даже на шторах. Так вот: всё чаще в снах с Фрэнсисом я видел себя, а не тебя. А сегодня психоделия достигла вершины. Прости, я не хочу вдаваться в подробности. — Ты рассказал больше, чем мог бы выдержать священник или сексопатолог. А я выдержал. Что такого осталось, чего ты стесняешься? — Ксавьер нахмурился, потом быстро и принуждённо улыбнулся, сообразив, что силой признания не добьётся. Я обречённо вздохнул. Мне ужасно не хотелось говорить о последнем сне, всё, что я видел, не вписывалось ни в какие рамки, моральные или аморальные. Мне хотелось, чтобы пришёл Ангел, диким котом гулявший где-то, и спас меня. Прочитал мои мысли и мягко, как может только он, изложил суть. Но Энджи обещал вернуться только завтра, он дал нам время побыть наедине и расставить все точки над i. Последняя точка никак не встанет на место. Неужели мой язык повернётся вымолвить это? — Отец желал вступить со мной в половой контакт ещё тогда, когда я пребывал в нежном возрасте. Препараты для стимуляции амнезии мне вводили регулярно: после каждого его визита в Сандре Льюну — и вплоть до нашего пари. Очень трудно и медленно я обнаружил характерные провалы в памяти. Ещё труднее было их заполнить. Я думал долго над деталями… над его манерами, речью, жестами. Особое внимание уделил моментам, когда он ко мне прикасался — медицинскими инструментами или голыми руками, не суть важно. А сегодняшний кошмар открыл главный секрет, в целом простой. Мне приснился отрывок детства. Мне лет одиннадцать, ну может, двенадцать. Я бегаю по тёмному лесу, играя в контрабандиста, бегаю слишком быстро, падаю и разбиваю коленку. Характерная травма, ничего особенного. Терплю боль и приползаю домой, а там Фрэнсис, он только прибыл в кратер. Он хватает меня и уносит промыть рану, но в ванной, вместо того, чтобы открыть воду, он закатывает мне штанину и слизывает выступающую кровь. И высасывает новую… Мне кажется это забавным, ровно до того момента, когда его запачканные губы впиваются мне в шею, потом в рот. Я ничего не понимаю, но воспротивиться всё равно не могу. Его руки всегда обладали какой-то магической силой подчинения и притяжения. Продолжать? — Да. — Чёрт возьми, Ксавьер! Он раздел меня, не забыв забинтовать колено и облапав везде, он прикасался ко мне в таком перевозбуждённом состоянии, что я не знаю, почему он меня не трахнул! Голого маленького мальчика, которого он не выпускал из рук всю ночь, целуя и тяжело дыша, тяжело дыша и целуя, без остановки, нервно сминая его хрупкие худые плечи, больно сжимая за бёдра и тихо постанывая, несмотря на хвалёный железный самоконтроль! Тебе этого всё ещё мало? Я вспомнил, как он языком доставал у меня изо рта выпадающие молочные зубы и языком же проверял, как растут постоянные, он сходил с ума от бешенства, если врачи при медосмотрах пытались меня обнажить, никто кроме него не должен был видеть моё тело. А сам он созерцал меня так, что каждый раз хотелось убежать и спрятаться. Но я стоял на месте. Или лежал — и ждал, пока он закончит наслаждаться зрительно и перейдёт к тактильным ощущениям. Генерал никогда не останавливался на полпути, ему нужно было пощупать меня всего, с ног до головы, и только тогда он немного успокаивался. — Так вот что Фрэнк имел в виду, когда говорил, что нежности и осторожности в постели его научили дети, — Ксавьер с горечью отвернулся. Но я закончу свой рассказ во что бы то ни стало. — Наутро после его объятий меня неизменно ждала лошадиная доза мнемоцида и абсолютно точная уверенность в том, что «папа вчера не приезжал». Но чем старше я становился, тем сдержаннее становились ласки, и реже — визиты. Похоже, он начинал осознавать, к чему ведут игры с моим разумом… ну и с телом тоже. И прилетал тогда, когда срывался и сил терпеть влечение совсем не оставалось. Но я незаметно вырос. И он вдруг понял, что я отвечаю взаимностью, целую и обнимаю его не хуже его самого. И до, и после амнезий. И если его действия не помню, то свои-то чувства забыть не могу. Он решается отказаться от меня. Отравление, обещание, новый, самый большой провал в памяти. Четыре года проходит в мёртвой тишине. И появляешься ты. Отец не помнит пари, он едва ли помнит самого себя, но я нахожу внутри достаточно ревности и силы, чтобы воспользоваться тобой и выбраться наконец из ненавистного кратера. И если бы не чёртов поцелуй на крыше у бассейна, я бы ни за что не начал вспоминать. Он сделал это специально. Чтобы сейчас я мучился. И чувствовал себя его порочным продолжением. — Ты всё это успел обдумать, проснувшись от кошмара? — Нет. Я думаю об этом сейчас. Мне стыдно. И больно. Я хочу уйти. — Сидеть, — Ксавьер схватил меня за коленку не поворачиваясь. — И ты считаешь, что после всего услышанного, увиденного и испробованного я дам тебе уйти? Кстати… Ангел в курсе? — Мы обменялись снами перед завтраком. — Ах вы паранормальные скотины… — смягчающийся тон дарит мне надежду. — И конечно, он тебя не осуждает. Андж сам, небось, видел во сне кровосмесительные сюжеты, писанные гуашью, маслом и героином. Ну почему меня не тянет к Мануэлю? Получилась бы славная кровная месть… — Надеюсь, ты говоришь это несерьёзно. Твой младший брат сейчас стоит под дверью и подслушивает. — Тащи его сюда, малолетнего засранца. Стоять потом будет под дверями столько, сколько влезет, потому что сидеть на жопе не сможет. — Ксавьер! — Да я выпорю его просто-напросто, — белокурый программист нежно улыбнулся и тронул меня за подбородок. — Эрик, я сыт по горло инцестом. Звучит довольно миленько, кровь будоражит не по-детски, но пусть остаётся в прошлом. Я люблю тебя в настоящем. А теперь тащи засранца. И не вздумай жалеть его и попадаться на удочку жалобного визга. Я послушался, давясь непрошеным смехом. Ману драпанул, но отбежать далеко не успел. Я приволок его обратно и был застигнут врасплох последним вопросом. — Ты скучаешь по фельдмаршалу? — Я совру. — Скучаешь? — Да. — Да?! Я не хотел его расстраивать. И соврал, сказав, что совру. Вышел из особняка, держась за стенку. Перед глазами у меня маячил лунный кратер, километры колючей проволоки, мягко поблескивающий купол с тремя еле заметными точками взрывпакетов… и лицо Фрэнсиса, холодное и безукоризненное. Я сморгнул, избавляясь от видения. Теперь перед глазами возник Анджело: он подпирал колонну крыльца и выглядел настоящим. Или завтра уже наступило, или он вернулся раньше. Вернулся ради чего? Он поманил меня, избавив от муки выбора — убегать куда-то, прячась, или же оставаться и принимать себя во всей мерзости и ничтожестве. Мне хотелось если не быть, то хотя бы казаться твёрдым, непоколебимым, уверенным в себе. Но, едва приблизившись, я позорно уткнулся ему в грудь. Мне не хватает отца, но я не должен искать Фрэнсиса в этом длинноволосом чёрте с острыми клыками и не менее острым языком. — Ты Эрик Конрад. Это значит — ты справишься. Он подсадил меня на руки, и я перегнулся через его плечо. Чувствую внезапную тошноту и сухость во рту. — Я боялся признаться. Мне так хочется раскромсать что-нибудь… или прокусить. Может, ладони. Или мочку уха… — А? Ну что я говорил, — Эндж засмеялся, поглаживая меня по спине. Я перегнулся еще немного, присвистнул и вытащил из заднего кармана его штанов тонкий стилет, показавшийся знакомым. — Приступай. — Хм… — я сделал большие глаза, не совсем въехав. Он отпустил меня и приложил мои руки к вороту своей рубашки. И начал объяснять. Бесстрастно и тихо. — Сначала рвёшь эту одежду. Медленно, сверху вниз, по пуговке. Пока все не отлетят. Потом крепко зажимаешь стилет в правом кулаке. Приставляешь острие к моему позвоночнику. Левую руку прижми ко мне сзади. Пониже, чтобы ловить скатывающуюся кровь. А дальше — тебе врождённая фантазия подскажет. — Энджи… — Вы уже назначены. Приступайте к своим обязанностям, генерал-фельдмаршал.

~~~