Radical: Лунные хроники

*** Lunar Chronicles *** side story of Radical

В медицинском департаменте базы затихала работа. Ночь была на исходе, у взрослых маанцев забрали пробы крови на очередное тестирование и анализ, недавно рождённых повторно отсканировали и зарегистрировали, немногочисленные сотрудники попивали кофе, втягиваясь в вялотекущие беседы. Несмотря на многолетний стаж, перевёрнутый график работы в привычку людей не вошёл, провоцируя к утру повышенную усталость. В целом, департамент напоминал сонный муравейник. За одним исключением. Два медика общего направления подпирали дверь родильного отделения. Лица у обоих были нервные, хотя они изо всех сил делали вид, что стоят там просто так. — Дерьмо, даже закурить нельзя. Ты в порядке? — Ни фига я не в порядке! А почему у нас даже морга нет? Анатомички, патанатомов… — Дурак! Потише. А нет ничего, потому что не умирал здесь никто. — Ну и что будем делать? Генерал нас расстреляет, точно расстреляет… — Тихо, я сказал! Не расстреляет, потому что тогда придётся куда-то девать целых три трупа, а не один. — Давай аккуратно положим его в мешок. Я знаю, где уборщик хранит пакеты для мусора. — И как ты пронесёшь его через КПП? Развяжешь мешок и покажешь охране как вкусный гостинец? Или просто пропустишь через рамку, активируя тревожную кнопку? Помолчи, дай подумать. Я всё решу. — Ни черта ты не решишь! Это гиблое дело! Начальник хочет нашей смерти, вот и… Кто-то нажал на ручку двери. Изнутри. Она повернулась, но дверь не открылась, так как была заперта на сенсорный замок. Медики синхронно уставились на неё, покрываясь под халатами липкой испариной. Их серые лица приковало к маленькому окошку матового стекла, проделанному в двери на уровне глаз. Оно было абсолютно непрозрачным. И за ним что-то происходило, судя по сменяющемуся рисунку света и тени. Они оба точно знали, что кроме трупа в родильном ничего нет. Никого! Ручка двери повернулась опять. — Б-бежим. — Подожди, а вдруг это… — БЕЖИМ!

* * *

Я помню руки в белой резине перчаток. Они воняли асептиком и работали ножом. Я помню голос, укоризненный. Он шептал что-то над моей головой, сердился и умилялся. Я помню грубый хлопок больничной рубахи и неприятный холод стали, на которой лежал неподвижно. Долго? Очень долго. Но по меркам внешнего мира — всего пару часов. Я также помню лёгкий завтрак, который поступил в моё тело через вену — по трубочке, растворённый в воде. Он не был таким уж питательным, но достаточным, чтобы я не ослабел, погасив искру сознания. Вещество, отравившее меня, прореагировало с кровью и остановило сердечную мышцу. Но кроме этого сердца, мягкого и мокрого, сделанного из неприятной клеточной плоти, у меня есть другое, вылитое из живого серебра, оно в точности повторяет контуры первого. Что оно делает? Гоняет по моим сосудам светящуюся лунную эссенцию, прозрачную и совсем не вязкую, в отличие от крови. В ней есть нервные узлы, она умеет думать — вместо меня. Думать и чувствовать. А также выжидать. Это резерв, он защищает меня, оберегает и согревает. Хотя моё тело холоднее мёртвого. Время вернуться пришло не вдруг. Агрессивная химия, убившая меня, полностью распалась, а кровь, застоявшаяся в венах, очистилась. Запах асептика всё ещё неприятно стоит в носу. Я вдохнул неглубоко, кашлянул, потому что воздух обжёг. Вдыхая во второй раз, заметил учащённый пульс. Сердце, обманутое комой, хочет быстрее меня поднять с металлического стола. Но куда мне идти и к чему торопиться? Если отец отказался от меня. Я всё-таки сел, свесив босые ноги на пол. Лёгкое головокружение, тут же пропавшее, шум в ушах, шум крови. Пульс ускорился ещё немного, на секунду я ощутил в грудной клетке давление и подумал, что яд разрушился не весь. Но нет: кровь успокоилась, я даже могу встать — и походить туда-сюда, вокруг стола и обратно. Пол был ледяным, я едва совладал с дрожью. Значит, моя температура восстановилась, я больше не похож на труп. И могу выйти. Я нажал на дверь, но она была заперта снаружи. Я по инерции попробовал снова, потом спохватился и поискал в памяти комбинации цифр для сенсорных замков базы. Я открывал их не раз, правда, обычно с помощью ключа-карты, но сейчас мне достаточно было одного волевого усилия. Я способен влиять на предметы мозгом, передвигать их и даже изменять. Искренне надеюсь, что отец об этом никогда не узнает. Выбравшись из родильного отделения (ирония судьбы? или папы? хотя это не слишком похоже на второе рождение), я отправился сразу к выходу, стараясь не смотреть по сторонам. К счастью, коридоры к концу смены опустели. На КПП были не в курсе насчёт моей смерти, поэтому я без лишних вопросов обменял рубашку-распашонку на привычную одежду и медленно пошёл в сторону дома. Там могла быть западня. За мной наверняка следят, отец всегда доводит свои дела до конца. Моя сказочная выживаемость вряд ли придётся ему по вкусу. Но что если я не умру, даже когда он без предисловий всадит стальную пулю в мое клеточное сердце? Живое серебро включится снова, и будет питать меня до тех пор, пока… Сколько? Вот сколько времени я продолжу жить внутри комы, поглощая энергию из ниоткуда? И когда полностью лишусь сознания — смогу ли вернуться? И какой смысл в моей чёртовой неуязвимости?! Отец ждал меня. Едва переступив порог, я встретился с его взглядом. Фельдмаршал стоял так спокойно, будто я выходил прогуляться перед ужином, а сейчас вернулся и мы сядем за стол. Глаза у него были далеко не такими, как обычно — с невозможной и ненормальной горячей искрой. Они могли бы напугать меня. Но в любой другой день, не в этот. Я прошёл мимо него в комнаты, быстрым и небрежным шагом, словно находился в доме совершенно один. Сначала включил компьютер, аудиоколонки, музыку… Вывернул громкость на максимум — мне хотелось не слышать собственные мысли. Из кабинета перешел в спальню, снял рубашку, полученную в больнице (она была мне немного узковата в плечах), с удовольствием потянулся, борясь с мнимой сонливостью… и вздрогнул. Сзади меня обхватили его руки. Легли на талию, обвивая крепко и надёжно, прижали к его телу. Я усмехнулся: — Боишься, что я вырвусь? — Ты можешь, — голос генерала звучал тоже ненормально, хрипло. Интонацию я не уловил, поглощённый ощущениями. Такой тесной и полной близости у нас ещё не было. — Но не буду, — я выгнулся, откидывая голову назад, на его плечо. Захват немного ослабел, и его руки сползли ниже по моему животу. Длинные пальцы касались кромки штанов. Я чувствовал сквозь ткань, как они дрожат. — Скажи это. Скажи, иначе не поверю. — Я хочу тебя. — Ты поэтому меня убил? — Нет. Диалог окончен. Я больше ничего не желаю знать, а Фрэнсис большего и не скажет. Его острый язык врезается мне в ухо, жарко и нетерпеливо. Облизывает мочку, обсасывает её. Скользит по шее, и я выгибаюсь сильнее, подставляясь под его ласки. Сошёл ли я с ума? Я застонал, закрывая глаза и отдаваясь его вожделению. Выключил всю защиту, тревогу, недоверие, вырубил состояние готовности к побегу и сопротивлению. Мне плевать на ловушки и коварные планы в его голове, я просто расслабленно растёкся в его объятьях. Я хочу насладиться сполна его обволакивающим теплом, его сильным телом, в изгибах которого я так вольготно расположился. И я не имею ни малейшего представления о том, почему мой отец, мой убийца, мой отравитель… задыхается, как подстреленный хищник, кусая и облизывая мои полуоткрытые губы. Я снова принял его жадный язык в свой рот, я снова послушно отвечаю на его поцелуи. Я кукла, рождённая насытить его самые сладкие и извращённые фантазии? Я терзаюсь в своей странной догадке. Шестнадцать лет он стоял спокойно в стороне и ждал — именно этого, момента кровосмесительной близости, когда он сможет вкушать и пить меня, зарывшись пальцами в волосы, крепко и властно держа за затылок. Но гипотеза рассыпается в прах, когда я вспоминаю об убийстве. Всё было не так, всё неправильно. Я назвал его план ошибкой, а себя назвал программой, вышедшей из-под контроля. Я открыл ему свой крест, я показал все карты. И когда я умирал, в те мгновения… Я всё ещё смутно помню. Эти влажные поцелуи, отчаянные, безумные… Мог ли он раскаяться? Нет, точно нет, только не он, не мой фельдмаршал. Тогда что, что, вот ЧТО?! Должен быть ответ, но мне вовек не отгадать его, не прочитать его запутанные и страшные мысли. Фрэнк бережно снял с меня оставшуюся одежду и отнёс на постель. Я хотел, чтобы он возлёг на меня, я желал прогнуться под ним, обвить его тело ногами и руками… У меня темнело в глазах от непрошеных желаний, я истомлённо раскинулся на кровати, отчетливо понимая, что горю, но не понимая — отчего. Отец гладил пальцы на моей руке, потом резко сжал её. — Я знаю о твоей силе, Эрик. Я знаю, что не могу тебя контролировать. Хотя всё ещё могу убить. Но есть вещи хуже, — он наклонился, касаясь языком моего соска — сначала правого, затем левого. С глухим стоном я ощутил отца уже где-то между бёдер. — Твоя дьявольская нагота делает меня зверем. Ты вынуждаешь меня к крайним мерам. Я буду держаться от тебя подальше. Буду скучать и усыплять тоску наркотиками. Буду навещать тебя крайне редко. Чем реже — тем лучше. Тебе же будет легко. Ты всё забудешь, малыш. Завтра же. Программа твоего убийства является всего лишь частью этого плана. Последний ингредиент яда, находящийся в твоей крови во взвешенном состоянии, сотрёт твою память, сотрёт дочиста. Всё, что тебе нужно будет вспомнить для нормальной жизни, ты вспомнишь потом обязательно — постепенно, повторяя по книгам, по звёздам, разглядывая на картинках и слыша на улице. Но мои грязные объятья ты забудешь. И вспомнить сможешь лишь при одном условии: если они повторятся, — он глубоко вздохнул. — Я сделаю всё, чтобы они никогда не повторились. — Чистые. — Что? — Они чистые. Твои объятья. Ты лжёшь мне о своей грязи. — Эрик, ты не понимаешь. В мире людей не принято… — Я не в мире людей! Я в своём собственном мире. В мире, который ты создал для меня. Он диктует свои правила и живёт по своим законам. И ты властелин этого мира, ты мог бы сполна окунуться в его прелесть и бесконтрольность. Никто, слышишь? — никто не стоит здесь выше, чем ты, ты сам — Бог и Судья. Но ты боишься, папа… даже ты, всесильный полководец, генерал и безумец, ты боишься переступить черту, которую переступал много раз в других местах. Там, где чувствовал себя вольно. А здесь ты начертил себе табу, как простой человек. Какого наказания ты испугался? Громов и молний с неба? Ты везде сказал себе «ДА». А тут скажешь «нет»? — Замолчи, — он накрыл мой рот, жёстко и больно. Но я все равно ухитрился прошептать: — Завтра я всё забуду. Второго шанса не будет. Съешь, сожри меня… изнасилуй. Сделай всё что хочешь. — Заткнись! — он яростно прокусил мне нижнюю губу, но тщетно: я смеялся над ним, не чувствуя боли. — Тебя так пугает власть, которую я возымел над тобой? Она больше всего того, чего ты добился в мире людей? Папа… папочка… — я закрыл глаза, слизывая кровь с прокушенной губы, — ты не хочешь, чтобы я победил, да? Ты уйдёшь сейчас. И ничего не произойдёт. Ничего абсолютно. — Ты самое большое искушение, в которое меня когда-либо вводили. — Но ты не уйдёшь просто так. Я хочу пари. — Хорошо. — Ты вернёшься за мной. И освободишь меня. Когда найдёшь искушение большее, чем я. — Ты умрешь от ревности, Эрик. — Я наконец-то умру, папа? Нет, я не верю такому счастью. Но как же моя амнезия? Как я вспомню наше пари, как пойму… — Я поцелую тебя, как целовал сегодня. И ты узнаешь всё о грязи, сполна.