Radical: Лунные хроники

*** Lunar Chronicles *** side story of Radical

Меня зовут Эрик. И я пленник внутри комнаты, ограниченной домом, ограниченным маленьким посёлком, что ограничен лесом, ограниченным по периметру отвесными скалами и колючим забором. Это военный полигон, экспериментальная база, дурацкий кратер, названный городом. Выбирайте, что хотите. Но я пленник. Я под стражей. И охраняют меня самые свирепые, тупорылые и безмозглые создания на свете. Они сейчас как раз выстроились на утренний поклон. Я лениво наблюдаю за ними через решетчатое окошко. Солдаты синхронно поглядели вправо, затем вытянулись по стойке «смирно», вскинули винтовки и поприветствовали генерала. Да, познакомьтесь отдельно с генералом. У него красивая и нестандартная чёрная форма. А ещё красивая и нестандартная причёска, волосы выстрижены на левом виске и над виском под ноль, а также неизменно скреплены «железным» гелем. И сам он железный, а точнее — стальной, потому что сталь всё-таки покрепче железа. У него взгляд василиска, и если вы провинились — не важно, криво пришили пуговицу или выдали врагу военную тайну — вы окаменеете. Но всё это ерунда, по-честному. Существует проблема похуже. У генерала есть сын. И этот сын — я. Он небрежно поздоровался с солдатами, распустил их по команде «вольно», застучал сапогами по дощатым ступеням, ведущим в мое скромное жилище (второй этаж, семь метров над землей), загремел ключами, распахнул дверь… и я принудил себя оторваться от окна и сесть на краешек стула. Я пленник, но папочка не любит, когда я демонстративно в это носом тыкаю. — Здравствуй, Эрик, — он ещё не договаривает первое слово, но уже держит наготове шприц с остро поблескивающей иглой. Я покорно протянул руку. Сейчас он воткнёт в палец скарификатор, заберет кровь — и только после этого обнимет. Как я устал уже от этого. Он спрятал пробирку со свежим сырьём для анализа во внутренний карман пиджака, протёр мне палец спиртовой ваткой — и вот он, миг счастья. Голова ложится на его плечо, и я судорожно вдыхаю запах стайлинг-геля. Я обожаю его. И запах, и папу. Закрываю воспалённые глаза. По крайней мере, одну ночь я посплю спокойно, пока он тут. Без него мне спится плохо. — Что нового? — объятья кончились. Я не смею показывать, что желаю прикасаться к нему дальше, и снова сажусь на краешек стула. — Посмотрел много новых фильмов. Изучил журналы мод последних лет. Учился рисовать, парочка картин там, — я указал в сторону соседней комнаты. — Три писал на холсте, остальное в тетрадках. А книги не читал, надоело, пап. — Почему? Обожаю этот вопрос. Почему… Я уже ответил, что надоело. Ну что мне ещё добавить? Я хочу на волю. Хочу увидеть океан, хочу постоять в солёных брызгах прибоя. А книг не хочу, их страницы высушили мне ладони. — Глаза устают. И свет лампы мне не нравится. Плохо усваиваю материал. — Я привезу тебе новые лампы, опробуешь. Сейчас пока возьми это, — он извлёк из кармана маленький диодный светильник. Я повертел его, не понимая, как включить, что-то щёлкнуло, он загорелся синим. Красиво. Но немного нефункционально. — Сегодня я привез тебе лэптоп. — У меня же есть компьютер. — Стационарный. С лэптопом ты можешь лечь и в лесу на травке, на солнышке полежать, почитать что-нибудь. Чтобы целую стопку книг не брать, туда-сюда не таскать. Электронную библиотеку загрузили, ознакомишься и напишешь мне, если чего не хватает. — А Интернет? — Ты забываешься. Я не забываюсь. Я каждую секунду помню, что в кратере не работает ни один вид связи. Но это была слабенькая-слабенькая надежда на послабление режима. Что ж… постоянство, с которым он меня ограничивает, достойно восхищения. — Извини, — я отвернулся, рассматривая рисунки на обоях, круги и треугольники. Ощущаю на себе его ужасный взгляд. Он смотрит так, будто желает проникнуть в самую глубь моего мозга, вытащить все бунтарские мысли и растоптать. Я стараюсь не двигаться и не слишком быстро моргать, но дыхание всё равно учащается. Папа внезапно подходит ближе и наклоняется, обвивая меня довольно нежно. — Наступит день, когда я заберу тебя с собой. Я обещаю. — Правда?! — вырвалось у меня куда более эмоционально, чем я собирался спросить. — Да… — ответ был дан шёпотом, который меня поразил — обещающий не свободу, а как будто что-то совсем иное. Я выгнул шею назад, чтобы убедиться, что его не подменили. И едва не встретился с его губами: он одновременно наклонялся пониже, чтобы тоже взглянуть на меня. Мы вздрогнули, отстраняясь друг от друга. Но на миг я всё же уловил смятение в его глазах. И чуть не улыбнулся. Генерал стальной… но всё-таки живой. Я коротко выдохнул, стараясь унять страшно колотящееся сердце. Отец обошёл вокруг меня и встал поодаль как ни в чём не бывало. — Ты обедал? — Я даже не завтракал, — мне захотелось быть дерзким и прямым. — Ждал тебя. — Тогда пойдём. Ещё один момент восторга, когда можно идти, уцепившись за его локоть — и под испуганные взгляды персонала пройти в его кабинет. Там спешно сервируется стол. Трапеза отличается от ежедневной только наличием спиртного. А так — те же деликатесы со всего мира, кормят на убой. Только я не желаю отъедаться. Мои медики-наблюдатели негативно относятся к алкоголю, так как мне всего шестнадцать лет. Но отец как-то раз бросил фразу о том, что школьники напиваются в первый раз ещё лет в двенадцать, а также курят вовсю и начинают раннюю половую жизнь. И что если меня лишить этих «радостей», я вырасту ущербным. Смешно сказать, я уже ущербный. А пресловутые школьники вряд ли на переменах пьют французские коньяки столетней выдержки, старые французские же вина или более доступную, но по-своему шикарную текилу с лимоном и солью. — Ты надолго? — я ненавижу задавать этот вопрос, но он мучает меня в каждый отцовский приезд. — Послезавтра улетаю, — он откладывает нож и ест только вилкой. Приятно осознавать, что в моём присутствии он хоть немного расслаблен и не склонен придерживаться этикета. А ответ радует, вместо одной ночи сна будут две. — Дел тут много. Поможешь? Я не верю своим ушам. Ему нужна моя помощь?! — А в чём? — Хочу немного твоей любви. Подзабыл, что это такое… — он в полной невозмутимости накалывает на вилку какие-то грибы в соусе, не замечая мой ошалевший взгляд. — То есть? — Детка, ты помнишь, кто я? Ни одна зараза не смеет называть меня по имени. Даже жена. Из страха. — А твой адъютант? — я нерешительно принялся есть, сообразив, куда он клонит. — Который из них? Блак, что ли? Он в Мексиканском заливе, улаживает конфликты. Да и зачем он мне? Сравнил… Я сглотнул, не справившись с обилием слюны. Он ещё не разу не просил такую странную вещь — назвать себя по имени. — Фрэнсис, — выговорил и сам испугался. — Фрэнк… Как лучше? До позднего утра я не мог уточнить, как же лучше. На джипе мы сгоняли в центр базы, пообщались с мэром, выяснив все текущие нужды города, проверили степень вырубки леса, посчитали запасы муки на продовольственных складах за пекарней, пополнили оружейный арсенал, посидели в яслях, он бегло осматривал новорожденных маанцев, потом решал проблему застаивания питьевой воды, потом был ужин, потом военный смотр… Я с ног валился от усталости и бревном валялся в своей комнате, когда отец ещё бодро бегал, зорким оком заглядывая во все закоулки и подмечая малейшие расхождения с регламентом. Как он живёт в таком сумасшедшем ритме? Я крепко спал, когда он вернулся. Время было далеко за полдень, но плотно задёрнутые чёрные шторы создавали необходимый полумрак для сна. Фрэнсис разбудил меня, раздеваясь: металлическая пряжка ремня звякнула о спинку кровати. — Папа? Я подумал, что всё ещё сплю. Потому что он лег рядом со мной. В мою постель. Лег в мою постель, чёрт возьми! — Фрэнк?! — Лучше Фрэнсис, — он включил синий светодиод и закрепил его на стене вместо ночника. Лег на бок и поманил меня к себе. — Ты боишься? Когда маленьким детям страшно, они приходят к родителям и просятся поспать с ними. — Но я не маленький. И… — Правильно. Сегодня страшно мне. Можно мне здесь остаться? Теперь я понял. И позволил ему забрать себя в крепкие объятья. Я едва ли не стонал от счастья. Только бы не выдать, только бы не выдать, не выдать свои эмоции… — А чего страшишься ты? — голос предательски пел. Фрэнсис молча обнимал меня. Через минутку я спал как младенец, пригревшись на его мускулистом теле.

* * *

В тот вечер он примчался в Сандре Льюну из-за короткого письма от трудившихся тут учёных. Им показалось, что они нашли препарат от моего бесплодия. Но свежая проба моей крови, взятая генералом тут же, по приезду, дала отрицательный результат. И отцу стало страшно… при мысли, что он должен меня убить и начать эксперимент заново. Если бы ночь мы провели порознь, а не страстно обнявшись, похожие на любовников — утром бы он умертвил меня. Под подушкой лежал запечатанный пакет ваты, пропитанной хлороформом. В тумбочке прятался хирургический нож. А в диодной лампе — ядовитый газ. По приказу генерала вся комната была напичкана взрывчаткой. И он спокойно уснул на этой пороховой бочке. Потому что я — скрасил его одиночество… Я узнал обо всем впоследствии из записей бортового журнала, который вёл адъютант Блэкхарт. Безумие Фрэнка было больше, чем кто-либо может представить и охватить. Но я всё равно любил его. Любил, лишённый свободы и знающий, что в любой момент он способен лишить меня последнего — жизни. Любил и люблю. Ксавьер не верит мне. И не понимает, что до его появления я был единственной отдушиной генерала, а генерал — моей отдушиной. Почему? Обожаю этот вопрос.