Secret that he keeps 0.0.

      Когда мне нечем заняться, я делаю это: сажусь напротив своей разукрашенной стены и достаю из коробки потрёпанный блокнот, заставляя себя читать всё это. Там около двухсот разных записей, всяких пометок и вообще всего того, что обычно вылетает из головы. Всё то, что затерялось где-то глубоко в голове, то, что я никак не могу вспомнить. Полночь — самое подходящее время, особенно когда отключили свет, а адский ливень продолжает стучать по стеклу; он проникает в помещение, узкими дорожками стекая по стенам, затем — на пол. И так до тех пор, пока я в очередной раз не прихлопываю дребезжащее стекло, под которым всё скрипит, хлюпает — и стекает по рукам, заставляя всё тело дрожать от холодной дождевой воды. Полночь — таки идеальное время, особенно когда кажется, что регулярные раскаты грома и молнии заставляют сотрясаться весь дом, даже эта аэрозольная краска на стене, всё эти буквы, диаграммы и таблицы начинают вонять дешёвым бензином и огромной чёрной лужей собираться на полу, обнажая белую стену впереди.       Самые важные записи — они выделены красным, чтобы их можно было увидеть в любое время и не искать по всему блокноту. Самая первая из них датирована пятнадцатым августа две тысячи первого года — «15/08/2001». Тогда-то я и купил эту никому не нужную хрень. Зачем — и сам не знаю. Записать можно на руке, на автоответчик, на кухонной стене, в конце концов. Огромная запись, потёкшие кривые буквы на противоположной стене: «Практика. Практика(!) в девять, у главного здания». — И ты... заболел? Проспал? Или что ты там наплёл куратору? — он садится рядом и вырывает у меня из рук эту штуку, начиная быстро перелистывать страницы, — и я нервно сглатываю. — Ты ищешь не там. Вот, читай. — «Тринадцатое января: запись сольной партии. Не забыть. Не забыть...» — Нет же! – он снова злится на меня. Быстрым движением вырывает несколько листов и бросает их во влажную лужицу посреди комнаты. Эта чёртова свеча, стоявшая возле меня, на полу, превратилась в огарок и тонкой струйкой дыма вьется над полом. Я снова поджигаю её и ставлю на колени, чтобы отчётливо видеть его лицо, руки, которые яростно сжимали мои записи. И тут до меня доходит, что этот человек говорит голосом Джона. Это и есть он. — Привет, дружище, — он стряхивает с себя капающий воск, перелистывая страницы, пока не находит нужную. — Вот, читай здесь, — и тычет в подчёркнутый рядок. — Двадцать пятое, перезапись, подчёркнуто... Зачем это всё? — Ты знаешь, как рождаются условности, Фрэнк? Ты пишешь самое важное: выделяешь и подчёркиваешь — чтобы потом забыть, точно так же как и маленькие жёлтые стикеры за запястье в психбольнице. — Это... Зачем ты говоришь это, бля?! — я стряхиваю с себя его руки и быстрым движением пересекаю комнату, открывая окно, и резкий порыв ветра чуть ли не сбивает меня с ног. Пузырёк с таблетками падает со стола, прямо в то место, куда попадает вода с улицы. — Ты просто псих, — говорит он, глядя, как я собираю размокшие таблетки с пола. Их составляющие вступают в реакцию с грязной водой, и весь пол начинает шипеть. Внезапный раскат грома, вспышка молнии — и всё это начинает бушевать, как самый настоящий океан, раскачиваясь из стороны в сторону. И я стою на четвереньках, опустив голову и пытаясь проглотить несколько таблеток, которые собрал с пола, чувствуя, как холодный ветер задирает футболку, заставляя кожу покрываться мурашками. — Все так говорят. — Даже твой внутренний голос, — добавляет он, стоя, прислонившись к стене.       Я киваю, и он продолжает: — Ты, наверное, думаешь, что я — это твой очередной глюк, да? Всё это — просто мираж, Фрэнк. И ты сейчас просто спишь, подложив под голову учебник, — я снова с уверенностью киваю. — Ты уверен в этом? Почему ты всегда ставишь под сомнение моё существование, даже не пытаясь разобраться во всём? Если ты не понимаешь чего-то — тебя это бесит. Если ты не в состоянии понять это — отвергаешь. — Ты побочное действие — ничего больше. Так и есть... — Ты слишком асоциальный. Ты слишком боишься всего этого, чтоб быть самим собой. — Я... такой, какой ест-ть... — изо рта вырывается сдавленный хрип, пока я пытаюсь выловить все таблетки обратно в баночку. Эта огромная хлюпающая лужа — и в ней переливается свет уличного фонаря. — Лучший способ борьбы с самим собой — отказ от убеждения, что ты большая ценность. Я хочу убедить тебя в том, что ты не способен убежать ото всего, равно как и не сможешь докопаться до самого истока своей вселенной. Посмотри в эту воду, — он тыкает дымящейся сигаретой на лужу подо мной, — на своё отражение. Ты видишь? Что ты видишь? — Л-лицо? — всё тело колотит от дрожи, и я со всей силы пытаюсь выговаривать каждое слово, чувствуя, как колени разъезжаются на скользком полу. — Твоё лицо, — добавил Джон. — Шершавая, как губка, кожа — тебе противно касаться себя. Это побочное действие на то, как ты продолжаешь рыскать по своему подсознанию. Ты ведь этого добиваешься? И где этот контроль, за которым ты гонишься?       Это что, невербальное оружие, что ли? Бледно-жёлтое пятно посреди кухни — это я. Капли воды стекают по щекам, падают в лужу — и получаются волны. — Теперь улыбнись, — он кивает, и мышцы тут же непроизвольно сокращаются, обнажая ряд нижних зубов, — получается оскал.       Каждое такое действие — удар в челюсть. Первый удар — десять очков. Я оступаюсь, сплёвывая кровавую слюну, и он бьёт снова. На этот раз — прямиком в живот, в самые кишки, и в глазах начинает темнеть. Впереди — тусклый свет лампы, как на ринге, и его размытая, искажённая тень. Сорок очков. Вместе — пятьдесят. — Посмотри в глаза своему отражению. Это то, чего ты избегаешь всегда. Что выражает взгляд? Мимика? Она выдаёт тебя с потрохами. Ты свободен в своих действиях точно так же, как и запрограммированный компьютер. Одна из тех бесчисленных бумажек на фондовой бирже без права выбора. В тебе нет реального тебя.       Резкий порыв ветра — и окно захлопывается само собой. Ткань футболки прилипла к мокрой спине, колени дрожат оттого, что я стою в таком положении чёртову дюжину времени без способности пошевелиться. На коленях. Перед самим собой. Третий удар — сорок очков. Я сгибаюсь пополам, падая на спину, истошно кашляя, давясь кровью. Девяносто очков — что-то вроде криков возбуждённой публики разносится по всему помещению, заползая в уши. Лежачих не бьют. Дохлых — тоже. Я лежу посреди этого чертового ринга, поджав ноги и кусая губы, одними лишь гласными говорю Джону, чтобы он катился на хрен. — Даже тело, которое не принадлежит тебе. Разбей себя на составляющие. Фрэнк Айеро: сорок шесть хромосом, семьдесят процентов воды, мясо, кости и волосы. Вместо «привет, я Фрэнк», говори «привет, я кучка воды и мяса». Всё не так. На генном уровне, на уровне ДНК, мы все похожи на армию роботов — все идентичны. Наступит время, и ты поймешь, что разучился самостоятельно думать. За всю жизнь кожный покров, все клетки, которые есть в тебе, — всё это полностью обновляется бесчисленное количество раз. Всё нужно только для того, чтобы жил какое-то определённое время. Без этого ты загнёшься, — он нависает надо мной, становится рядом — тёмное пятно становится больше. Я смахиваю с лица мокрые пряди, понимая, что больше не продержусь в таком положении. — Знаешь, Фрэнк, пока ты стоишь здесь, в этой луже дождевого дерьма, можешь думать всё что угодно. Всё, что ты представляешь из себя, унаследовано. Ты сам выдумал эту трагедию, чтобы заполнить пустую жизнь. — Д-джон, п-пожалуйста...       Сто пятьдесят. Сколько нужно, чтобы окончательно отрубиться? — Хрен с тобой, — он отпускает меня, и я растекаюсь по полу, судорожно глотая воздух. — Пошли.       Я молчу, пытаясь не вдыхать эту хлюпающую лужу. Сто восемьдесят пять. — Айеро, быстро поднялся, — я мотаю головой, и он дёргает меня за руку, волоча по полу. — Куда? Куда, блять, ты меня тащишь?       Хорошо. Я опёрся о подоконник, заставляя себя подняться, — и почувствовал, как это всё стекает вниз. Джон стоит возле двери, держась за ручку, и жестом подзывает к себе. — Куда? — Дальше — стена, идти некуда. Нокаут. Раз, два, три... Поражение засчитано. — Встретимся с истинным страхом. То, чего ты боишься на самом деле, — ты ведь это пытаешься понять? — Какой-нибудь горящий дом? Маньяк с ножом, адские псы или... Что? — Оставишь это для своих бабских истерик, — Джон смотрит на меня, как на дерьмо. — Этот язвительный голос в твоей голове — зови его Фрэнк. Самая отстойная часть тебя ликует, когда ты зарываешься лицом в землю. Он следит за тобой всё время. Что бы ты ни делал, твой внутренний Фрэнки всегда на шаг впереди. И ночью, когда ты отрубаешься, он развлекает тебя, отвлекает внимание. Считай, что меня здесь нет. Он делает всё, чтобы ты снова начал копаться в себе. Он делает всё, чтобы тебя занять. Вторая отстойная часть тебя — зови его Джон. Джон делает всё, чтобы твоё сознание чахло и умирало. Пока окончательно не отомрёт, не превратится в гниющую плоть. Джон следит, чтобы ты не отвлекался на что-то серьёзное, — он проталкивает меня в какую-то тёмную комнату и захлопывает дверь. — Третья, завершающая, часть тебя — зови его Джерард. Осмотрись. Видишь этого чахлого и умирающего себя в углу? Он живёт в тебе, а ты об этом не подозреваешь. Что-то типа головы или миндалин: ты не чувствуешь их, пока они не начинают болеть, — он подталкивает меня вперёд, пока я не упираюсь лбом в стену. И что-то там, в углу, оно шуршит листами, яростно перебирает их, пока целая куча карандашей не падает на пол с характерным звуком. — Этот кусок тебя сидит в самой заднице твоего мозга. И лучше бы он следил за тобой, потому что сейчас его все только пихают. Ты должен рассмотреть детали, сосредоточиться на мелочах, чтобы сопоставить все эти три части, — он снова толкает меня вперёд — и на этот раз сильнее, заставляя меня опуститься на колени.       Зажигалка щёлкает, и огонь на конце освещает стену впереди. Серая бетонная стена, на которую падает моя тень, — и ничего больше. — Я ничего не вижу. Никого нет. — Ты стоишь в нём. В самой глотке, Фрэнк. — Какого... — я дёргаюсь и оступаюсь на несколько шагов назад таким образом, что теперь он — прямо передо мной. — Он видит меня? — Почему он должен видеть тебя, если этого не делаешь даже ты? — То есть...       Я наклоняюсь над Уэем и вижу, как моя рука проходит сквозь его колено. У него в руках — альбом, который он пытается скрыть от света зажигалки. Я практически не слушаю монолог Джона, который раздаётся в голове, пытаясь рассмотреть, что он там рисует. Огонь зажигалки дотрагивается до большого пальца, и Джерард тут же дёргается, оглядываясь по сторонам. — Кто здесь, чёрт возьми?! — Как это... — Смотри, — говорит Джон, и я начинаю рассматривать альбомную страницу, пока Джерард проходит сквозь меня и выглядывает за дверь.       Эта чёрная догорающая обуглившаяся фигура на альбомном листе — я. Он садится на место, в этот холодный угол, и подбирает с пола несколько простых карандашей, продолжая вырисовывать несуразные линии. И там внизу — надпись «Ф. Айеро». А сам я мало похож на себя. Просто чёрный человечек, полыхающий, как спичка. — И это... всё? — выдыхаю я.       Джон подходит ближе и приседает на корточки по другую сторону от Уэя, с интересом заглядывая в альбом. Он ухмыляется мне: — Это всего лишь ты, Фрэнки, — он комически пожимает плечами, когда я поднимаю глаза на него: — Понятия не имею, как так получилось. Просто ты ничто с огромным самомнением — и не больше. Серый Человек, Фрэнк. Просто ты давно уже свихнулся на своих книжках. И выстраиваешь свои личности, — сплёвывает он, — размером с хренову Вавилонскую башню из простых микробов. И Джерард — первый, кто видит это. Ну, кроме меня. — Какого хрена, Джон? — мышцы сводит судорогой, когда я блокирую импульс хорошенько отпиздить его. Потому что сколько можно? — Джерард тут ни при чём, оставь его.       Джон с громким вздохом, взрывающим неподвижный воздух комнаты, закатывает глаза. Он щелкает зажигалкой перед лицом Джерарда, который оторопело моргает и пытается заслониться от света. Джон хмыкает и подносит её ещё ближе — и Уэй прижимает альбом к себе и подтягивает колени ближе к груди, отодвигаясь к стене. Его глаза расширяются, и он смотрит прямо перед собой, не отрываясь. Я отодвигаю руку Мак-Гира. — Оставь его в покое, — говорю. — Разбирайся со мной, если тебе так хочется. — Серьёзно? — он приподнимает брови и ещё раз щёлкает зажигалкой в сантиметре от глаза Джерарда — я дергаюсь. Мои руки проходят сквозь него, и я разбиваю пару костяшек о бетонный пол. Джон хохочет, закинув голову назад: — Ладно, я кое-что понял! — он фыркает от смеха и подносит пламя к рисунку, увёртываясь от меня — и тут я не успеваю ему помешать.       Бумага вспыхивает, освещая стены. Пламя с шумом проносится по поверхности листа со скоростью десять сантиметров в секунду, оставляя за собой невесомые клочья пепла. Джерард чуть не задыхается и вскакивает на ноги, отбрасывая горящий альбом. Траурные ошмётки бумаги беззвучно оседают на пол. Джерард делает шаг назад — к Джону, которого не видит, и мне хочется крикнуть ему — Джон усмехается, когда он проходит сквозь него. Я перевожу взгляд на пепельную пыль под ногами. Человек-спичка благополучно сгорел — исполнил своё предназначение, и на этот раз никто не успел залить его пеной из огнетушителя, воняющей химией. Джон выдыхает, и пепел взметается с пола, опускаясь на мои кеды. Я спрашиваю: и что? И ещё: Джер, это правда? Поднимаю глаза на Уэя и вижу: с этим я должен разбираться сам. — Хватит, — говорю я, поднимаясь с холодного пола, — чего ты добиваешься? Вали отсюда, Джон, и оставь нас.       Он хлопает себя по коленям и тоже встаёт. Кривясь, Мак-Гир смотрит на меня, потом — на Уэя, прислонившегося к стене и застывшим взглядом пялящегося на пепел под ногами. — Ты даже не в состоянии понять, что одного из вас двоих нет. Тебя, между прочим, — тычет он в меня пальцем, — тебя. Кроме того, валить мне некуда, — он обводит помещение широким жестом, и я понимаю, что он прав: выхода отсюда нет, поскольку нет даже простейшей двери.       Я думаю: наверно, так и должно быть. И отсутствие чертовой двери совсем не удивляет меня. «Дорогие друзья, — включается запись у меня в голове, — мы собрались здесь, чтобы сдохнуть раз и навсегда. Не ссыте, ведь вместе веселее, чем поодиночке в своих ванных, булькая в крови, закручивая верёвку вокруг шеи, — вы ведь дилетанты! Вас не хватит даже на то, чтобы провести ровную линию по венам, а прикручивая проволоку к карнизу, вы десять раз ебанётесь вниз, переломаете себе ноги и поползёте вызывать «скорую». На счёт три, — звучит речь неизвестного энтузиаста, — взводим курок — если вы ещё помните, как это делается — и целимся в своего друга, притащившегося с вами сюда. На счёт три — захлопываем крышки и не возбухаем!» — и в черепной коробке практически играет похоронный марш. Один.       Смысл происходящего наконец-то доходит до меня, и я мотаю головой: — Нет, — говорю, глядя на Джона, — это как раз тебя нет. Я сам решаю, кто есть, а кого нет! И тебя нет, мать твою! — и мой голос дерёт мне горло. — Всё уже давно закончилось, пора тебе это понять.       Он снова презрительно пожимает плечами, со смехом в глазах наблюдая за мной. — Ладно, — он лихо щелкает пальцами, — проверим! Смотри. Два. — Что, мать твою, на этот раз? — кровь с нарастающим шумом Ниагары бурлит у меня в ушах — яростным потоком несется по внутреннему уху и бьётся у барабанной перепонки, перекрывая все звуки. Я изо всех сил прижимаю ладони к ушам. Я повторяю про себя: я готов, я готов, я готов... — Нет! Три.       Нога Джона врезается Джерарду в ребра. Глаза Уэя вылезают из орбит, и он резко вдыхает и вскидывает руки, защищаясь. Маг-Гир хватает его за руки, выламывая их, — Джерард орёт, и его лицо перекашивается. Рывком я кидаюсь к ним, но Джон отпихивает меня, и я валюсь на пол, сдирая кожу на локтях. Пытаюсь дотянуться до Джерарда — но он ведь не должен быть реален, — и Джон ботинком наступает мне на руку, и я дико ору, оглушая самого себя. — Какого хуя?! — я вижу, как Джерард прикладывается головой о стену со второго удара и оседает на пол: его зрачки стремительно расширяются от боли. — Он тебя даже не видит! — ору я, хватая Джона за ногу. — Джер!.. — но Джон пинает меня по роже. — Все он видит! — Джон ещё раз с размаху бьёт его ногой в живот, и Джерард конвульсивно дёргается, хватая ртом воздух. Он не видит меня: он смотрит прямо на меня, и его глаза стекленеют, но меня он не видит.       Рывок прямо с горизонтали — и мне удаётся повалить Джона, и теперь мы катается по полу, меся друг друга кулаками и пинаясь. Джерард слабо шевелится в углу, и на секунду я отвлекаюсь на него, но тут же получаю мощный удар по скуле, встряхивающий мозги в черепной коробке. Никаких сантиментов больше. — Он все видит, если хочет, — шипит Джон подо мной, — кроме тебя. Тебя он даже не слышит. И я только что тебе это доказал, так что будь благодарен и не трать своё время!       Но я затыкаю его ударом в челюсть. Ещё и ещё раз — столько, сколько понадобится, чтобы он заткнулся насовсем! Мне слышится хруст кости — Джон воет от боли, не переставая ржать. Я вскакиваю и съезжаю ногой ему по ребрам, по груди, по животу,и ору, как сумасшедший. Он почти не отбивается, только защищает живот и голову, и это сносит мне крышу ещё сильнее. Обрушиваясь на него, я хватаю его за горло и начинаю душить. Его лицо приобретает синеватый оттенок, а взгляд мутнеет, но он продолжает ухмыляться. — Сука, — шиплю я, не узнавая своего голоса, — или ты мне объяснишь, зачем ты затеял эту хуйню, или я тебя прикончу! — срываюсь на крик, прикладывая его ещё раз головой об пол. — Так ты поступаешь со старыми друзьями, — хрипит он, глотая кровь. — Да ладно, давай, чего уж там… — он закатывает глаза, и в его горле что-то булькает.       Ослабляю хватку и утираю с лица пот, тяжело дыша. Кровавый поток Ниагары несётся по моим венам, распирая их, и заглушает все звуки. Джон несколько раз глубоко вдыхает и с усилием кивает мне на Джерарда за моей спиной: — Понял. Иди, скажи ему. Скажи ему, как ты его любишь, как ты ради него готов переломать кости всем вокруг, включая лучшего друга. — Заткнись! — снова ору я, замахиваясь, чтобы врезать ещё раз. Но понимаю, что ему уже всё равно. — Я молчу, — он делает слабую попытку пожать плечами. — А ты давай, ползи к нему. Я не стану всаживать нож тебе в спину, у меня свои методы, иногда жестокие, — он улыбается мне, как те чуваки-суицидники из сопливых мелодрам, и я начинаю слышать хрипы, рвущиеся из лёгких, — но я не предатель, Фрэнки. «Друг, притащившийся сюда с тобой» условно убит, — усмехается он, зная, как я ненавижу это.       Я качаю головой, разглядывая его разбитое лицо, и снова начинаю ощущать вкус крови на губах. Почему бы тебе просто не оставить меня в покое, Мак-Гир? Мы всё решили сто лет назад, какого ты не уходишь из моей головы?! Ты — кровавое месиво внутренностей и сплошная поверхность кровавых подтёков, но ты не стал от этого сговорчивее. Он слабо, но не без удовольствия, усмехается моим мыслям. Ты безнадёжен, Джон. Медленно убираю руку с его шеи и вижу ряд тёмно-красных следов, оставленных моим пальцами. Я отдёргиваю руку совсем. Он слабо улыбается мне, кривясь от боли, и кровь заливает его лицо. Чёрт… Я сглатываю и чувствую, что меня начинает трясти. Глаза жжёт, и я сжимаю зубы так, что сводит челюсти. — Чёрт тебя дери, Мак-Гир! — прошибает меня. — Зачем тебе весь этот гребаный цирк?!       Я слезаю с него и опускаюсь на колени рядом, наблюдая, как он привстаёт на локтях и кашляет кровью, усеивая пол вокруг тёмными каплями и забрызгивая мои джинсы. Он смотрит на меня все с той же улыбкой: — Такой я человек. Но ты и сам мог бы изменить всё... всё это. Но ты откопал какую-то тропинку лузеров, и она никуда не приведёт, говорю тебе это. Надеешься выбраться из говна, цепляясь за этого парня… Он сам там по уши, — философствует Джон. — Чего ты ждёшь теперь? Доказал мне всё, что мог. Но так и остался тряпкой, — хрипло смеётся он, и кровавая слюна пузырится на его разбитых губах. Смех даётся ему с трудом, но это его не останавливает: — Тряпка Фрэнки, помешан на своих психоанализах... — он снова сплёвывает — на этот раз это какой-то кровавый ошмёток. Я отшатываюсь. — Смотри-ка, — почти весело усмехается он, — ты разворотил мне лёгкие. Вот же... — Джон тяжело откидывается назад, — а я ещё пожалел этого твоего гения... надо было отпиздить как следует, — и его голос сходит на хриплый шёпот, тонущий в кашле. Я хватаю его за руку и щупаю пульс — но его нет. — Его и не было, — шепчет он, скашивая глаза на меня и любуясь произведённым эффектом. Такой Джон.       Я наклоняюсь к нему и всматриваюсь в его лицо, глотая слёзы: меня уже начинает мутить от вкуса флегмы, и дышать получается урывками — но ведь мужики не плачут, тем более — при собственноручно убитых лучших друзьях. Поэтому я стискиваю зубы так, что они, наверно, могут раскрошиться. — Господи, Джон… — хриплю я, давясь собственными соплями.       Сжимаю губы и хватаю Джона за плечи, пытаясь приподнять, но он слабо отмахивается. — Отъебись ты уже, — с присвистом шепчет он, смотря куда-то мимо меня, — ещё соплями меня заливать будешь. Разревись тут, давай… Как баба, серьёзно. Пошёл, давай! Беги и не оглядывайся, Фрэнки, — он устало прикрывает глаза.       Я пытаюсь растолкать его, понимая, что это бесперспективно. Матерюсь, отползаю в сторону и размазываю по лицу текущие слёзы. Тряпка Фрэнки — ведь я почти реву из-за этого сукиного сына. Я психую. Бью кулаком в пол, сдирая оставшуюся кожу на костяшках в кровавые лохмотья. Это истерика, Фрэнки. Я слышу совершенно здоровый и все такой же насмешливый голос Джона в своей голове. Я мотаю головой, зажимаю уши руками. Нет никакого Джона! Кого нет, так это Джона Мак-Гира, думаю и снова захлёбываюсь в соплях, и задыхаюсь в спазмах горла. Все тело трясёт от озноба или ещё хер знает чего, и я даже не могу встать на ноги, не могу скоординировать движения. Волосы прилипли к щекам и лезут в глаза — я почти ничего не вижу, пока доползаю до Джерарда. Холодный бетон под моими руками — периодически натыкаюсь на разбросанные карандаши. И наконец нащупываю Уэя. Убираю волосы с лица, чуть не раздирая кожу ногтями, и вижу его, растянувшегося у стены: его глаза закрыты. Выглядит он лучше Джона, что меня немного успокаивает. Протягиваю руку и ощущаю ткань его одежды и тепло тела. Да, он реален. Насколько мы всё все вообще реальны… — Джер, — я тормошу его и пытаюсь нащупать пульс, переживая сто тысяч микроинфарктов, пока не чувствую слабое биение крови под кожей. — Ебать тебя, — на вдохе шепчу я и думаю, что если задействую голосовые связки, то разревусь в голос, — давай, хоть ты...       Я провожу ладонью по его лицу, надеясь стереть грязь, но от моей руки остаются следы пепла сожжённого альбома и крови Джона. Или моей. Мне настолько похуй! Снова и снова чертыхаюсь, стягиваю с себя футболку и пытаюсь оттереть все это тканью. Джерад распахивает глаза, и его как будто подбрасывает вверх. Он вцепляется мне в плечи, и я на секунду думаю, что на коже останутся синяки от его пальцев. Он пытается сориентироваться в пространстве, пока я панически хватаю его за руки и контрольно хлопаю ладонью по щеке. Взгляд Уэя останавливается на мне: — Фрэнк? А где?.. — он моргает, анализируя моё состояние. — Срань господня… — Не знаю, все отлично, понятия не имею, — я спокоен. Хватаю его за подбородок, наклоняясь, чтобы рассмотреть его зрачки. Они оказываются в норме. — Пошли, нам пора.       Сгребаю его за плечи и поднимаю на ноги — он кривится и хватается за ребра. Но это ничего, думаю, я знаю, он в порядке. Его всего лишь пнули пару раз. Оглядываюсь на Джона и перехватываю Джерарда поудобнее. — Нам надо валить, — говорю и спрашиваю на всякий случай: — Ты более-менее в норме?       Он кивает и отстраняется, опираясь на меня рукой. Я шарю глазами по одинаковым стенам, ища дверь, через которую мы вошли, ведь других здесь не было, но, вместо этого, все время натыкаюсь на тело Джона посреди комнаты. Он был более чем прав — раз в этой гребаной жизни, — двери здесь нет. Меня снова начинает мутить. Бетонный пол, бетонные стены, такой же потолок. По сценарию они схлопнут нас через пару минут. «Откуда здесь свет?» — думаю я, вертясь во все стороны. Мёртвое серое свечение — оно было здесь всё время, — которое исходит от облаков, когда они единым фронтом закрывают солнце. Нет теней, нет рельефа… Ещё несколько секунд, и я буду готов. Я грохнусь на пол и наконец-то сдохну. И пусть Уэй выбирается отсюда, как может. Одновременно я понимаю, что этого никогда не будет. Джерард тоже озирается, но не теряет адекватный вид. Мак-Гира он не видит. — Двери здесь нет, — говорит он, — и никогда не было. Ты не то ищешь. — Бля, вы все такие умники тут! — почти ору я, и Уэй странно косится на меня. — Как отсюда выбраться в таком случае? Чёрт, да шевелись ты! Ты тут все время сидишь, как ты отсюда выползаешь?       Джерарду не нравится мой тон, но он не возникает. Он смотрит на потолок. Я задираю голову и тоже пялюсь наверх — на нависающее перекрытие в метре надо мной. Сначала я не вижу ничего, кроме бетонных балок. Проследив за взглядом Уэя, обнаруживаю железный люк в низком потолке, приоткрытый на несколько сантиметров. Благодаря нему мы ещё не полегли от удушья в этом бетонном мешке. Походу, это последний этаж. А я думал, сраный подвал. Лестницы к люку нет, но он и не нужен: Джерард отходит на несколько шагов назад, разбегается, прыгает и цепляется за железную перекладину — отработанным ударом ребра ладони он открывает крышку. Она распахивается с металлическим грохотом — и в потолке образуется голубой квадрат неба. Джерард ловко подтягивается и протискивается наверх. Мне остаётся только тупо моргать ему вслед. Это не кажется реальным. Уэй исчезает наверху и снова появляется в проёме, глядя на меня сверху вниз. — Давай, — говорит, — я тебя поддержу. — Куда мы оттуда спустимся? Что там, вообще? — я топчусь в квадрате света, не понимая, что он задумал. План, мне нужен план, а ни сумасшедшие порывы. Этих на сегодня хватит. — Не парься насчёт этого. Увидишь. Я тут не раз бывал. — Ладно. Уже бегу, — я пожимаю плечами и думаю, как мне удастся подпрыгнуть хоть на сантиметр в моём-то собачьем состоянии.       В последний раз оглядываю помещение и почти не удивляюсь: я один здесь. На том месте, где лежал Джон, совершенно пусто — если только поземкой стелется пыль, всколыхнувшаяся от воздуха, проникшего сюда через люк. Моргаю и ещё раз осматриваюсь — но не вижу ничего, кроме серого бетона со всех четырёх сторон. Кое-где — тёмные капли крови, в углах валяются карандаши, и там пол — чуть почерневший от пепла, размазанного нами. Но это всё. Я ещё раз пожимаю плечами — сам для себя, глубоко вдыхаю и откидываю волосы, прилипшие ко лбу.       Повторяя за Уэем, я с разбега подпрыгиваю, затыкая скулёж по содранной коже и другим производственным травмам, и ухватываюсь за края люка, снова обдирая руки. Парочка матов — и Джерард вытягивает меня наверх. Я падаю на тёплую бетонную поверхность, отползая подальше от края, растягиваюсь лицом вниз, вдыхая серую пыль. Сердце сходит с ума в грудной клетке, придавленное моим весом, — это даже немного страшно — и я пытаюсь настроиться на равномерный ритм дыхания. «Здесь тепло», — вяло думаю я, проводя пальцами по бетонному покрытию. И ветрено. — Фрэнк.       Я перекатываюсь на спину и вижу лицо Джерарда, и он слегка улыбается, а за ним — только чертово голубое небо, как Digital экран в кинотеатре. Во все поле зрения, и откуда-то сбоку, светит солнце, заставляя меня зажмурить один глаз. Наконец я глубоко вдыхаю — настолько, что мне кажется, что лёгкие могут разорваться от объёма воздуха. Я прикрываю глаза, защищаясь от солнца, и оно просвечивает сквозь веки, доставая меня и так, вместо привычной черноты слышится сплошной красный экран кровеносных сосудов. До меня начинает доходить, что внизу гудит город: высоко мы забрались, думаю, если вечный рёв машин, который приходится перекрикивать, чтобы тебя услышал стоящий в нескольких шагах, теперь — просто отдалённое гудение, если я даже слышу шепот Уэя. И я просто слушаю его и монотонный шум мегаполиса, чувствуя, как сухая и тёплая рука Джерарда прикасается к моему лицу. С лёгким нажимом он проводит пальцами по моей коже, счищая налёт крови и пота, и убирает прилипшие к вискам волосы. Я не удерживаюсь от улыбки, когда чувствую его пальцы на своей шее и плечах. — Что за херня это была? — машинально спрашиваю я. — Ну, — он хмыкает, и одна его ладонь задерживается на моей щеке, — ты посеял свою футболку.       Я открываю глаза и вижу, что он почти смеётся. — Серьёзно? — и смеюсь сам, поскольку только сейчас до меня доходит, что я чувствую бетонное покрытие всей спиной. — Вот я лох.       Джерард кивает, ложится рядом и поворачивает голову ко мне, касаясь щекой бетонных плит. Его рука проходится по моим ноющим рёбрам, пересекая рубцы ожогов и свежие синяки. — Что? — спрашиваю. — Куда нам теперь? Где мы, вообще? — Ты знаешь. Мы сейчас так высоко, как только можно, — говорит он, не отрывая от меня пристального взгляда, и я приподнимаюсь на локтях, чтобы осмотреться, но он удерживает меня: — Не смотри вниз. — Я не знаю, где мы. Джер, серьёзно… — Сколько времени? Телефон у тебя с собой?       Я затыкаюсь, выуживаю трубку из кармана и смотрю на экран, бликующий на солнце: — Восемь сорок.       Уэй кивает: — У нас не было выбора. — О чём ты?       Он смотрит на меня и перестаёт улыбаться. Задерживает руку на моём виске, сосредоточенно стирая очередную каплю крови. Я тянусь к нему, но моя рука замирает: — Прости. Ты сам пошёл за мной. — Джер, — начинаю я и замолкаю.       Я снова нашариваю телефон в кармане и смотрю на время: 8:41. Потом — на дату. И кровь снова ударяет мне в голову. Мы так высоко, как только можем быть, думаю я, ощущая сотни метров под собой и бетонный каркас здания, и миллион людей, заполняющих пространство внизу. Точно, мы на самой вершине мира. И мы под прицелом красной точки лазера, мы лежим в самом центре огромной мишени. Гул крови на мгновение перекрывает шум города — и это паника, — но так же быстро спадает. Я медленно набираю воздух в лёгкие и медленно выпускаю. Паника, страх, ужас — и прочее. Это всё будет под нами совсем скоро: сотни метров вниз, чтобы только достигнуть асфальтового покрытия и взрывной волной ударить по городу — на сотни километров вокруг. Это будет здесь через несколько минут. Но… я смотрю на Уэя, и в моей голове пустота. У меня нет никаких вопросов. —…выбора у меня всё равно не было, — я заканчиваю фразу сто часов спустя и, глядя Джерарду в глаза, касаюсь его одними пальцами.       Уголки его губ чуть подрагивают, и он с облегчением улыбается мне. Я ободрительно улыбаюсь ему в ответ, смахивая пепел с его волос. Он берёт меня за руку и, отворачиваясь, смотрит на небо, и я сжимаю его ладонь в своей руке. Это всё не окончательно, думаю, мы успеем вниз двести раз. Столько-то процентов, что мы выживем, столько-то — отделаемся лёгкими ранениями. И перед глазами пробегают колонки цифр. Ещё несколько — я умру от сердечного приступа. Ровный ритм дыхания, пульс в норме, и сердце — раз в сто лет — не беснуется в грудной клетке. Мы остаёмся. Я пялюсь на небо, и я не знаю, что мне ещё думать. Какими-то своими путями мы добрались сюда — в это место и это время. Пальцы Джерарда глядят мою руку, и я сжимаю его ладонь сильнее, и мне не страшно. Кошусь на Уэя — он псих, он улыбается. Снова смотрю время и говорю: — Ещё три минуты, — и начинаю считать. Теперь я готов ко всему, нахрен.