Secret that he keeps 0.0.

— Фрэнк? — Майки машет мне сквозь стекло. — Начинаем?       Разумеется, до Мексики я не успел добраться. Я даже не успел добраться до входной двери — вспомнил, что сегодня у меня защита курсовой. Если бы не она — клянусь, — к этому моменту я бы мчался по шоссе №81 где-нибудь в Западной Виржинии. Но вместо этого… Стоило мне вспомнить сегодняшнюю защиту — как по телу прошлась волна дрожи. Стоило мне снова вспомнить психологическую теорию — и я опять выпадаю из реальности. Сорок восемь из ста — что-то пойдёт не так: вырубится свет, здание «Eyeball Records» захватят террористы, или я умру от остановки сердца. Последнее — вполне возможно. «Неужели вы не могли как следует подготовиться, мистер... Айеро?» «Я готовился», — вру я, глядя в глаза какому-то мужику из приёмной комиссии. Из Трентона. «В таком случае, ставлю вам «С», — он ехидно скалится, высасывая взглядом всё настроение, и протягивает подписанную бумажку. — У вас проблемы с классификацией — её можно доработать. И с общей теорией, — вздыхает этот гад. — Надеюсь, до следующего раза вы подготовитесь лучше». Надейся. Он говорит мне вслед: «Всего хорошего», подразумевая под этим «сдохни поскорее, тварь». И вам того же, говорю. — Айеро, ты в нашем измерении? — Уэй снова орёт в самое ухо. Он здесь, в звукозаписывающей стеклянной клетке, чтобы следить за мной, контролировать каждый шаг. Хотя я не знаю наверняка, но кажется, будто он на полном серьёзе собирается торчать здесь. — Да, я готов, — отвечаю. Все они — Рэй, Майки, Мэтт, Джефф, Джерард и ещё два звукооператора — смотрят на меня, и я чувствую себя в стеклянном аквариуме с надписью «не кормите рыб». Один из них показывает три пальца, и Майки говорит: — Слыш, Фрэнк, не облажайся. — Спасибо, Майки. — Вспомни вот тот фильм, где мёртвый мужик играл на губной гармошке, — говорит. — К чему это? — Не знаю. Ты просто похож на него, такая же рожа.       Мне нечего бояться, говорю я себе. В большинстве случаев можно найти оправдание. Всю мою жизнь разрушил один профессор, и я не смог нормально подготовиться. Простите, пожалуйста. Извините. Я забыл гитару где-то дома. Он показывает два пальца, и я пытаюсь вспомнить все аккорды, которые лежат, написанные, где-то в кармане. Уэй же, он сидит справа таким образом, что ребятам за стеклом его практически не видно. Говорит: — Фрэнк, дай мне бумажку с табами. Вот тот рисунок, ты помнишь?       Гитара, его рисунок, практически пустая голова и несколько бессонных ночей — это всё, что у меня было, и совершенно не имеет значение, подойдёт это под сам текст или нет. Это всё равно что рисовать с закрытыми глазами. Сложнее всего — подобрать настроение.       Город на картинке рухнет через несколько минут, он трещит по швам, как старые обои, и груды раскалённого металла похоронят под собой миллионы людей. Карточный домик на фоне горящего неба. Люди — стая жуков в окнах небоскрёба. Они рассыпаются, не долетая до земли. И я — один из них. Да, точно.       Если присмотреться получше, увидите, как несколько оттенков оранжевого, тонкими линиями переплетаясь между собой, рушат металлический каркас здания, которое склонилось набок, как Пизанская башня. Сто десять этажей, и из каждого окна идут клубы чёрного дыма. Спускайтесь ниже, смотрите внимательно. Несколько сантиметров вниз — теперь вы видите огромную дыру в здании и куски горящего Боинга. Каждые двадцать секунд огонь перебирается на следующий этаж. Ещё ниже, немного правее. На уровне пятнадцатого этажа люди пытаются спастись. Огромная неконтролируемая толпа мечется из одного коридора в другой, пока народ не понимает, что лестница перекрыта огнём. Раскалённый металл оставляет на коже пульсирующие ожоги; теперь они высовываются из окна. Маленькие чёрные точки, прилипшие к стеклу, — это люди. Целый дождь из горящих рук и ног, которые падают вместе с обломками. Здесь, на высоте тысячи шестьсот фунтов, на самом верхнем этаже северной башни Всемирного торгового центра, который вот-вот завалится, всё развевается, как американский флаг. Когда я снова смотрю вверх, на кучку тлеющего Нью-Йорка, в голове возникает что-то вроде эффекта перегрузки: одна сплошная вибрация и треск пластмассы.       Теперь по диагонали вниз, к центральному входу, уровень первого этажа. Резкие небрежные штрихи чёрным и серым карандашом — скопление гари, которая слоями оседает на асфальте. Раскалённая булькающая вулканическая лава тёмного цвета, которая вязким ручейком вытекает из-за закрытой двери, всё перемотано чёрно-жёлтыми лентами — это как бинты, только с пометкой «радиоактивно».       Внизу, в самом конце листа, бурлит океан — необъятное вместилище для того, во что расплавится Манхэттен. Где-то на горизонте — Статуя Свободы, к которой вот-вот подберётся пламя. Непобедимая Америка. Секрет в том, чтобы не позволять воображению свести тебя с ума. Главное — не паниковать. Отложите рисунок и мысленно сложите всё в кучу. Цельная композиция — и это чем-то смахивает на обложку для комикса.       Я думаю: это ляжет под музыку? Этот листок сворачивали по меньшей мере двести раз; маленькие квадратики, которые образовываются таким образом, складываются в линии. Это — гитарные струны, которые я навёл чёрным. Шесть параллельных линий: e, B, G, D, A, E. Бледный свет всяких приборов, который сквозь стекло пробирается сюда, несмотря на это, лицо Джерарда кажется тёмным, непроницаемым. Он сидит в темноте, в самом углу этой клетки, пытаясь разобрать мой почерк. Я испортил его рисунок. Господи, если я облажаюсь, убей меня быстро и отправь куда-то в Мексику, говорю я гитаре и добавляю: Аминь.       Один палец. Джефф говорит: — Поехали, Фрэнк.       Самое главное — не перепутать лады и струны. Я снова проматываю перед глазами заученную мелодию: седьмой лад — шестая струна, девятый лад — пятая. Всё, казалось бы, просто. Что будет, если соединить расхлябанный ритм буги-вуги и сырой драйв электрогитары, как сделал Чак Берри? Это далеко от того, что я представляю. Третья струна — четырнадцатый, шестнадцатый и пятая – двенадцатый, четырнадцатый. Вторая — пятнадцатый, и четвёртая — двенадцатый. Грубый рифф, безукоризненно выдержанный ритм и тщательно проработанное соло — это тоже не то. Это даже не дрянная адаптация под AC/DC, которая постоянно крутилась у меня в голове. Я вообще не знаю, как это назвать. Ребята за стеклом, видимо, тоже: они смотрят на меня и, наверное, ждут, что я выкину что-то в своём стиле. Выхвачу зажигалку и подожгу себя по старой памяти, например.       Первый куплет. Припев. Всё сначала. Это не сложно. Систематические удары медиатором по струнам и скольжение пальцами левой руки по грифу — вот и вся музыка. Жёсткое звучание и ритмичность, простые фразы и осознание того, насколько же это плоско воспринимается. Я понимаю, что партия звучит более чем убого в этом помещении. Седьмой лад — шестая струна, девятый лад… — Стоп!       Это как грохот выстрела в пустой комнате. Гипотетическая пуля с хлюпаньем прошивает меня насквозь где-то в районе желудка, и я на мгновение счастлив от того, что ничего не ел утром, — иначе заблевал бы белое покрытие какими-нибудь полупереваренными хлопьями с молоком и кровью. Но, так или иначе, пока мои внутренние органы встряхивает спазмом диафрагмы, я падаю. Рожей на этот белый пол, поглощающий меня, вместо звуков, — с небоскрёба, со стратосферы, из космоса. Надо было валить в Мексику. Прижимаю струны ладонью, и несколько секунд стоит раздражённый гул металла. Джерард вскакивает на ноги. Давай контрольный, думаю я. Но он прицелился не в мою сторону: — Микрофон! — орёт он народу за стеклом. — Подключить микрофон? — спрашивает техник через динамики. — Фрэнк, — он оборачивается ко мне, и все внутренности ещё раз делают сальто, — давай ещё раз — начинай с куплета перед припевом.       Я быстро киваю, мысленно проматывая ноты назад. Да, я всё ещё помню, где какой куплет. Глубоко вдыхаю — и в моём воображении пуля снова проходит насквозь, исчезая в дуле пистолета, как в обратной перемотке фильма, прорванные ткани смыкаются, и кровавая блевотина… Я встряхиваю головой, понимая, что думаю немного не о том. Напоминаю себе: соберись. Пальцы левой руки зажимают лады, пальцы правой зависли в нескольких миллиметрах от струн. Я смотрю на Джерарда — я готов. — Только по моему сигналу, — говорит он, вытаскивая смятый листок из кармана, и скидывает куртку, отбрасывая её в угол.       Он пробегает глазами по листку, сглатывает и прочищает горло. Я не ошибаюсь, думаю, его действительно трясёт мелкой нервной дрожью. Уэй проходится по комнате дёрганной походкой, напоминая механическую куклу, в которой каждую секунду происходит миллион замыканий. А я — это что-то вроде уродливого андроида, отлитого из дешёвых сплавов: обездвиженный придурочный манекен, который надеется сойти за хомо сапиенс. Кроме пальцев: мои пальцы — это струны, натянутые на колки каким-то психом-новичком.       Джерард поднимает взгляд с листка — прямо на меня, — и я не знаю, распевать мне гимны или похоронную службу по самому себе, поскольку понимаю, что ему так же страшно. — Поехали, — говорит он.       …вторая — пятнадцатый, и четвёртая — двенадцатый. Я задерживаю дыхание. Уэй — тоже. Он прикрывает глаза, и я знаю, что в этот момент он отсчитывает такты. Три, два, один: — Однажды я понял: я должен бежать, — выпаливает он скороговоркой, подстраиваясь под темп. — Отсюда — на выход, из кошмаров палаты.       Он распахивает глаза и, стоя напротив, следит за моими пальцами. В одной руке — смятый листок; другой он сжимает микрофон так, что белеющие суставы отчётливо проступают сквозь кожу. Джерард дышит в такт музыке — и выглядит как эпилептик. Он должен это повторить это после, думаю я. Уэй смотрит прямо на меня, маниакально округлив глаза: — Мы встретились здесь, в отделении больницы. Нас наблюдали с экранов тысячи лиц, реанимируя к жизни… — и он не моргает — его зрачки стремительно расширяются, захватывая поверхность радужки. — Но час за часом мы умирали! — выкрикивает он, делая выпад на меня. Я резко отклоняюсь, не теряя партии. Снова куплет. — Однажды был день — мы продолжили падать. Однажды день кончился в горящем чёртовом колесе, — и на этот раз он подбирается настолько близко, что я вижу себя в его зрачках: искривлённый чёрный уродец на белом фоне. Я не смотрю на струны. — Ты оставил в моём сердце открытую рану, — бросает он, кривясь как от боли, и делает шаг навстречу, не отводя взгляда.       Секунда — и всё провалится. Но Джерард останавливается: — Стоп.       Я промахиваюсь и бью по струне ниже. Но это не считается — это было после команды. Глубоко вдыхаю: что бы там ни было дальше, своё я отыграл. Уэй оборачивается к зрителям, и я впервые за несколько минут смотрю на них. Теперь нас двое — рыбин, плавающих восьмёрками, кажется мне в первую секунду. И во вторую тоже. Но тут Майки медленно поднимает руку и показывает нам большой палец. Рэй кивает с задумчивой улыбкой. Мэтт довольно ухмыляется. Джефф хватает микрофон: вкратце и восторженным матом он сообщает, что это было круто. Я смотрю на Джерарда: он оборачивается — и лыбится во весь рот. Вскидывает обе руки и демонстрирует народу за стеклом два оттопыренных средних пальца. Публика ликует, и я понимаю, что могу нормально вдохнуть. Уэй круто разворачивается и бросается на меня, сопровождая дружескую атаку индейским кличем, и чуть не сбивает меня с ног, — я только успеваю принять оборонную стойку и подхватить его — это словно ловить ядро пушки восемнадцатого века. — Айеро, мать твою! — ржёт он и добавляет тише: — Это было то самое. — Наш человек, Фрэнк, — посмеивается Джефф через динамики. — Пошли, — Уэй хлопает меня по плечу и тащит за собой на выход. Я киваю, чувствуя, что челюсть сводит от наитупейшей улыбки. Я не сдох. Я не сдох. И это не Мексика. — Добро пожаловать в группу, чувак! — Майки набрасывается с объятиями. — Кто бы сомневался, что ты нас всех уделаешь!       Я оглядываюсь на Уэя, который стоит тут же, с усмешкой наблюдая за разворачивающимся праздником жизни, — это он всех уделал. Если бы не его экспромт, они бы сейчас переминались с ноги на ногу передо мной, вежливо посылая на хрен. Джерард ловит мой взгляд и многозначительно улыбается. Говнюк.

***

— Я сейчас на полном серьезе, — говорит Майки, аккуратно укладывая гитару в чехол. — Это как свадьба, ты понимаешь? Пока ты свободен, нужно вдохнуть как можно больше кислорода и... —...набухаться как следует, — перебивает Мэтт, глядя на то, как Уэй усиленно пытается придумать какое-то эпичное сравнение. — В точку, чувак! Никто не видел Джерарда, или он снова свалил? — Они с Рэем уже полчаса на улице торчат, — пригнувшись, я стараюсь как можно тщательнее завязывать шнурки, чтобы оставаться незамеченным как можно дольше. — Фрэнк, ты куда делся, бля? — Эй, я здесь! — словив себя на мысли, что моя маскировка ни к чёрту, я выныриваю из своего убежища, пытаясь нащупать в карманах ключи и телефон. — Ты что это там делал?.. — Вы не видели... Бля, я, походу, его там оставил. Идите, я догоню.       Когда я возвращаюсь к звукоизолированной комнате, свет там всё ещё горит. Сейчас здесь пусто, и абсолютно белое помещение с одной моей гитарой, висящей на стойке, выглядит как комната в отделении реанимации. «Мы встретились здесь, в отделении больницы. Нас наблюдали с экранов тысячи лиц, реанимируя к жизни…», — вспоминаю я, останавливаясь у стекла. Мой телефон лежит на стойке с пультами, и я медленно сгребаю его и засовываю в карман, не отрываясь от своих мыслей. «А час за часом мы умирали». Резко начинает гудеть один из мониторов, работая в своём режиме. Где-то раздаётся взрыв смеха. Я толкаю дверь, надеясь, что она заперта, и вхожу в «белую комнату» — аквариум, клетку зоопарка, или как я ещё её называл там, — приближаясь к стойке с гитарой.       Обхожу её по кругу, сканирую помещение взглядом. Я спрашиваю себя:«Что ты надеешься найти здесь?». Останавливаюсь и смотрю сквозь стекло — туда, где обычно толпится народ за пультами. И снова:« Что за игры в психоанализ, Фрэнки? В голове, что тебя признал годным на что-то хоть один человек?». Я делаю ещё несколько бесцельных шагов и сажусь на то место, где сидел Джерард. Сгибаю ноги в коленях и пялюсь туда, где недавно стоял я сам. — Фрэнк? Ты здесь?       Это Джерард. Сто процентов — это он. Я не сразу соображаю, что мне ответить, но через несколько секунд он сам заходит в помещение. Он смотрит на меня, на стойку, снова на меня. Затем — садится рядом. Уэй не спрашивает, что я здесь забыл и какого хрена торможу всех на пути к пивнушке своими психологическими вывертами. — Отличная партия, — говорит он, и я вспоминаю, что забыл отдать ноты. Вытаскиваю потрёпанный листок с кучей правок, протягиваю ему. — Это ведь та песня, которую я просил написать?       Джерард рассматривает мои каракули. Если бы он учился на психолога, он бы сделал несколько заключений относительно человека, писавшего это: подвержен депрессии, часто шалят нервы, склонен к неожиданным выплескам, во время написания, скорее всего, находился под воздействием психоактивных веществ. Но Уэй не психолог, поэтому он просто кивает и убирает бумажку себе в карман. Я хмыкаю. — Ага, — и не знаю, рассказать ему о впечатлении остальных, которое я наблюдал, пока играл. — Им понравилось, не парься, — улыбается он, опережая мои мысли.       Я киваю, не зная, что ему ответить. Ему понравилось — и это решило всё. — Слушай, ты не думаешь, что будет круче с бэк-вокалом?       Поворачиваюсь лицом к нему и смотрю в упор. Он — тоже. — Попробовать можно, — отвечаю, заглядывая в текст.        Ничего не разбирая в авторских каракулях, я за полсекунды подтверждаю свои наблюдения: Джерард — чувак нервный, вспыльчивый, восприимчивый, нерешительный и вообще эмоциональный. В нагрузку — ярко выраженная депрессия. Повезло с боссом. — Ладно, — он запихивает бумажку в карман джинсов и быстрым движением откидывает волосы назад, — зачем ты устроил это самосожжение на концерте? — Это было что-то вроде акта освобождения, — говорю, выдергивая нитки по краям дыры в джинсах. — И как оно?       Я усмехаюсь, делая вид, что оцениваю ощущения: — Очень, — и Джерард вскидывает брови. — Очень экзотично. Сам от себя был в ахуе. — Повторять не советуешь? — подстёбывает меня Уэй. — Только в экстренных ситуациях, — он молчит, наверно, взвешивая услышанное, и я добавляю: — Огонь совсем немного задел кожу, и ожоги просто смешные, — задираю футболку и демонстрирую бледно-розовые размытые пятна неправильной формы — одно переходит в другое — на ребрах. — Они там сказали, что всё это полностью исчезнет через несколько месяцев.       Джерард наклоняется ко мне, и его глаза округляются. Он тянет руку и касается меня пальцами. Наверно, я вздрагиваю от неожиданности, потому что Уэй одёргивает руку через секунду и приобретает смущённый вид: — Бля, — он поджимает губы и отстраняется, — извини. — Ничего, всё нормально. — Да? — Точно, — киваю и чуть улыбаюсь. — Просто… — отчаяние на лице, как у маленького ребёнка, — просто меня всегда привлекала эта тема, — говорит он, и я не уточняю, какая именно, пожимая плечами.       Джерард снова осторожно приближается и сам сдвигает мою руку, приподнимающую край футболки, выше. Он останавливается и смотрит на мою реакцию: — Я не фетишист. — Ладно, — говорю, думая, что если я сейчас начну ржать, то он подскочит, как лесной зверь, и умчится нахрен отсюда.       Уэй медленно прикасается к ожогам, и на этот раз я не дёргаюсь — даже не дышу, на всякий случай. — И я не гей, — снова тормозит он.       Я закатываю глаза и усмехаюсь. Прикосновения его пальцев становятся более уверенными и ощутимыми. Он проводит прямую линию, пересчитывая все мои рёбра, сначала — вверх, потом — вниз — пересекая все следы огня, — и я чувствую мурашки, распространяющиеся от его пальцев по всему телу. — Сначала думал, что можно порезать тело ножом на сцене, — объясняю я ход своих мыслей. — Как Игги Поп, — говорит Джерард, заворожено изучая ожоги. — Да, это уже было. Более того, для этого нужен либо нереальный самоконтроль, либо накачаться какой-то хернёй настолько, чтобы ощущения притуплялись за счёт медленной передачи информации в мозг… — во рту пересыхает, и мне приходится притормозить. — Так вот, чтобы передача информации с одного синапса на другой существенно затормаживалась…       Подушечками пальцев он притрагивается к некоторым участкам кожи, как медсестра-новичок, которая боится сделать больно. — И надо ещё, чтобы обратный импульс доходил так же медленно… Но так невозможно будет играть, — я снова сглатываю. — Жаль, ведь шрамы от лезвия выглядят сексуальнее, — добавляю я и затыкаюсь, следя за Джерардом. — Нормально, — почти шёпотом отвечает он.       Уэй мягко прикладывает всю ладонь — она оказывается приятно прохладной, — покрывая выпирающие рёбра, и медленно ведёт ею вверх. Я зачем-то задираю футболку выше, уступая ему. Пальцами он слегка поглаживает ожоги, и перекладывает свободную руку на моё плечо, опираясь на него. Замечаю, что пальцы моей руки, лежащей на колене, нездорово дёргаются, сжимая клубок ниток, вытянутых из джинсов. Это рефлекс на… что? Джерард наклоняется совсем близко, настолько, что я кожей чувствую, как он выдыхает — периодически и неравномерно, — и понимаю, что сам не дышу вообще. Я думаю, что надо хотя бы вдохнуть — и делаю это слишком шумно, потому что Джерард останавливается и поднимает голову, чтобы оценить моё состояние. Его лицо сантиметрах в двадцати от моего. Это выброс адреналина. Уэй моргает, словно неожиданно выпадает в реальность. Он кашляет и отстраняется.       Неконтролируемое сокращение мышц — в моём случае — пальцев — означает выброс адреналина. Как и мурашки — это пиломоторный рефлекс, возникающий в результате стимуляции сенситивных нервных клеток — материал первого курса. Признак эмоционального возбуждения или... — Джер, тебе не холодно? — Что? — Уэй в замешательстве, но не это меня волнует: — В помещении не холодно? — внимательно слежу за его реакцией. — Не холоднее, чем обычно? Чем нужно? — Фрэнк… — он пытается вникнуть в вопрос, но, кажется, до него не доходит. — Если ты думаешь, что я… — он вздыхает и откидывает волосы со лба. — Если тебе показалось что-то… — Блять, Уэй, ты можешь просто сказать, холодно тебе или нет?       Он секунду озадаченно смотрит на меня и просто отвечает: — Прохладно немного.       Я удовлетворённо киваю. — Может, пойдём? – он встаёт, и я — следом за ним. — А что ты здесь забыл, кстати? — спрашиваю, плетясь следом.       Джерард вскидывает руку со связкой ключей в ней и добавляет, не оборачиваясь ко мне: — Джефф мне доверяет в этом плане. И парни сказали, чтобы я придал тебе ускорение. Кстати, нашёл телефон? — Ага.       Он запирает «белую комнату», стеклянную дверь звукоинженерой, пока я переминаюсь с ноги на ногу рядом, заканчивает со входной дверью, и мы выходим в пустой коридор, заставленный старой аппаратурой. Несколько минут назад мы всей толпой протопали по этому же маршруту, но теперь я пялюсь на обстановку, как в первый раз. Из десяти ламп работает только одна — причем она находится километре от нас, на другом конце прохода. Освещает несколько квадратных метров, гудя и потрескивая напряжением, как целая хренова электростанция. Кроме этих звуков, здесь так же тихо, как и помещении звукозаписи. Если бы Уэй тихо не притаился у меня за спиной, я, на самом деле, думал бы, что один здесь. Джерард ещё раз дёргает ручку двери и заталкивает ключи в карман — и не двигается с места. Я успеваю отойти на несколько шагов: — Забыл что-то?       Он неопределённо мотает головой, и я не могу разглядеть его лица из-за полумрака. — Типа того, — он снова лезет в карман, и я подхожу ближе. — Рисунок, как и обещал, — он протягивает мне в сто раз сложенный лист бумаги. — Вау, круто, — говорю, разворачивая его. Джерарда я из виду не теряю, фиксируя все примечательные особенности его поведения. Опускаю взгляд на рисунок. Да это же — первое, что приходит на ум. Я, стоящий на сцене в кольце беснующегося огня. Даже полумрак не скрывает красок. — Круто, — повторяю, разглядывая себя и забыв о важности наблюдении Джерарда.       Это можно назвать произведением по мотивам моего концерта с American Nightmare. Я — это вот этот парень, которого охватывает огонь, начиная с ног; который стоит посреди полыхающей сцены, раскинув руки и сдвинув гитару за спину. Края развивающейся рубашки тлеют, мерцая кроваво-красным, и огненные вихри закручиваются вокруг моей фигуры. Из-за спины бьёт фантастический розовый свет — фишка American Nightmare, — рождаясь откуда-то из черноты листа. Я всматриваюсь в лицо мультяшного себя: его — мои — глаза закрыты, но губы растянуты в улыбке. Да ему всё это в кайф, ошарашено думаю я, расшифровывая мимическое послание. А разве мне было не так?       Я смотрю на Джерарда и натыкаюсь на его же пристальный взгляд. — Я видел концерт по телику, — он пожимает плечами и отводит глаза.       Снова пялюсь на рисунок — и снова на Уэя. До меня доходит, что он ждёт моей реакции. Но я не помню, чтобы лыбился, стоя там, на сцене. Очевидцы подтвердят: уже уплывая за границы разума, я улыбался, когда меня поливали пеной из огнетушителя. Но к чему эта улыбка здесь, к чему это всё вообще? Я теряю эту мысль, продолжая бессмысленно блуждать взглядом по рисунку. Напоминаю себе: реакция, Фрэнк. — Это очень… — бормочу, чудовищным усилием воли активируя голосовой аппарат. — Очень… классный рисунок, — чисто гипотетическая речь проваливается, и я, ещё несколько раз прошелестев что-то, только напоминающее нужные слова, затыкаюсь. Я идиот. Не надо было мне отказываться от посещения курсов поддержки. — Так ты освободился? — Что? — я пялюсь на Джерарда, задумчиво глядящего на меня. Он всегда смотрит на меня задумчиво. И ещё оценивающе. В редких случаях — как на слабоумного. Нет, ты не о том думаешь. — Твой акт освобождения сработал? — Уэй вполне себе серьёзен.       Я несколько раз моргаю, прежде чем до меня доходит смысл. — Да, — говорю. — Всё было круто, — и Джерард кивает. — И рисунок тоже, — я ещё раз просматриваю его. — Заебись просто. Я у себя оставлю? — Я знаю, что неплохо получилось, — он усмехается, опустив глаза, – засмущался как бы. — Забирай, он твой.       Я аккуратно складываю листок и убираю в карман. Я понимаю, что не могу заставить себя открыть рот и выдавить хоть слово. Развернуться и двинуться на выход — тоже. Джерард никуда не торопится, он преспокойно стоит напротив, зацепившись большими пальцами рук за карманы. Лампа продолжает гудеть на весь коридор — и это единственный источник звука. Я откашливаюсь: — Ладно… — мышцы лица начинает сводить от расползающейся по всей роже лыбы, и я пялюсь в пол, подыскивая нужный рычаг воздействия на рефлекс. — Ладно, — повторяю я, как идиот, и втягиваю в себя побольше воздуха, — спасибо, — выдыхаю. — Давай, я тебя обниму хоть.       Джерард вскидывает голову, и его брови ползут вверх. Он открывает рот, чтобы сказать что-то вроде «да отъебись ты, придурок!», но я, предугадав его реакцию, иду на опережение — и Уэй, наполовину задушенный мною, хлопает меня по спине и смеётся: — Блять, Айеро, ты реально ураганный чувак, — и мои попытки подавить рефлекс сокращения лицевых мышц — перестать лыбиться — окончательно терпят крах.