Все, что есть

Консольная комната ТАРДИС погружена в темноту. Пахнет железом, жженым пластиком и озоном. Ривер ступает аккуратно, перешагивая через обломки, и сердце гулко стучит где-то в горле, а второе уходит в пятки. Ривер так и не разобралась, сколько их у нее, но сейчас кажется – десять тысяч, и каждое разрывается на части. Ривер страшно. Тревожный колокол ТАРДИС глухо бьет раз за разом, сотрясая все, и Ривер этот звук кажется самым ужасным в мире, во всей Вселенной, во всех возможных Вселенных, о которых она слышала, или только догадывалась. - Доктор! – кричит она. Нет ответа. Ривер обходит по кругу искореженную консоль. Из трещины, проходящей поперек через кнопки, тумблеры, датчики и просто красивые детали, не имеющие особого значения, истекает золотистый свет. Будто кровь. Рука сама падает на консоль, но прикасается только к мертвому металлу, и дереву, и пластику. Кажется, ТАРДИС больше нет. - Доктор!!! – кричит Ривер, срывая голос. – ДОКТОР! ДОКТОР!!! ДОКТОР!!! Она кричит его имя, и гулкое эхо подхватывает эти звуки (звуки, в которых заключена для нее целая Вселенная), и швыряет их об стены, разбивая в пыль. - Доктор… - шепчет Ривер в отчаянье. – Доктордоктордоктордоктор… Слабый стон привлекает ее внимание, стон почти заглушенный, почти убитый колокольным гулом и эхом. Ривер расшвыривает во все стороны обломки, пока не выкапывает из под груды металла его. Доктор полулежит, прижимая руку к груди, к левому сердцу, и тяжело дышит. Зубы его стиснуты, глаза зажмурены, такое живое, такое подвижное, такое любимое лицо напряжено. Ривер падает на колени и принимается покрывать это лицо поцелуями, шепча между ними: Доктор, любимый, дорогой, единственный… Доктор размыкает губы, шевелит ими едва-едва, но все еще можно угадать: Ри… вер… Сердце перестает биться. Потом и второе. Ничего не происходит. Тогда Ривер принимается колотить по нему со всей силы, крича: Очнись! Очнись! Изменись! Регенерируй! Живи! Ничего не происходит. Он умер. Руки Ривер в крови, она трет и трет их, не сводя глаз с лица, теперь такого спокойного, безмятежного, мертвого. Мертво то, что не меняется. Она тоже мертва. Ривер пытается подняться, пытается сделать хоть что-то, видит себя носящейся по консольной комнате, сокрушающей то, что еще сохранилось целым. На самом деле она стоит на коленях, не сводя взгляд с лица Доктора, а руки ее комкают, сминают лацкан его твидового пиджака. Ривер сидит. Время остановилось. Ривер сидит. Время остановилось. Он умер. Ривер сидит, глядя в его мертвое, застывшее, теперь навеки неизменное, юное лицо. * * * - Поднимайся! Доктор тормошит ее, заставляет встать. Другой. Еще-не-ее Доктор. Ривер смотрит на него, пытаясь понять, где она, и что происходит. Воспоминания о смерти тают, остаются только дурным, очень дурным сном, в котором все окрашено кроваво-красным. Ее ведет в сторону, она падает на бок, и щека ее вся оказывается измазана красными испарениями. На вкус они – как клубничный джем. Доктор пытается поставить ее на ноги. - Поднимайся, Ривер! У него чужое лицо, но он все еще помнит ее имя. Сердце Ривер поет, оба ее сердца. Она так и не разобралась с их количеством, но сейчас их тысяча, и каждое поет на свой лад. Она всегда узнает его, каким бы ни было лицо. Но и он узнает ее, смотрит на нее с той же любовью. Ривер обнимает его, теперь-уже-совсем своего Доктора, притягивает к себе и целует со всей страстью, со всей жадностью. И Доктор отвечает ей. Доктор шепчет ее имя, и на языке остается сладость. Ривер спускает с его плеч бархатный сюртук, медленно, по четверти дюйма, наслаждаясь каждым мгновением. Пальцы ее скользят по пуговицам жилета, расстегивают одну за другой. Затем наступает черед рубашки. Такие маленькие, такие старомодные пуговицы. Такой старомодный Доктор. Он тоже не остается в стороне, его изящные, подвижные, ловкие, умелые руки оглаживают ее плечи, спину, шею, и куда ловчее справляются с застежками. Ривер дает себе слово никогда больше не надевать одежду на молнии. Никакой интриги. И она хихикает довольно, но смешок этот тонет в поцелуе и исчезает, растворяется в крови. Они целуются уже целую вечность, и Доктор нежен как никогда. Доктор принадлежит ей – теперь полностью. Она шепчет его имя, касаясь губами уха, и он в ответ говорит: да, любимая. Да, любимая. Да, любимая. Ривер растворяется в его любви, тает, шепчет от восторга, потому что ей слишком хорошо, чтобы кричать. Кожа ее раскаляется. Она рассыпается миллионом звезд, и видит перед собой теперь только его глаза, голубые, или зеленые, или серые, или любые другие – не важно. Он весь – ее. Доктор, - шепчет Ривер. – Доктор! Доктордоктордоктор. И шепчет его имя, такое простое, такое сложное. Такое… его. Да, любимая, - соглашается Доктор. Да, любимая. Навсег-да, любимая. * * * - Поднимайся! Нельзя здесь оставаться! Нега стекает с нее, как вода, высыхает, как вода в жаркий день. Ривер с трудом держится на ногах. Солнце слепит ей глаза, когда она смотрит вперед. Но постепенно сияние его становится приглушенным, таким спокойным, и Ривер видит дом. Уютный коттедж, тонущий в цветах. Синяя дверь. Качели под старым дубом все еще раскачиваются, только что оставленные умчавшейся с подругами девочкой. Из кленовой рощи за домом доносятся детские голоса: Раз – веселье, два- тоска, три – братишка, четыре – сестра [9]. - Ты так и будешь стоять на пороге, дорогая? – кричит мама. Она смешная, рыжая, и в этом розовом, в цветочек, переднике смотрится немного нелепо. И от нее пахнет ежевичным пирогом, яблоками и старомодными духами. Ривер приходится напоминать себе, что не стоит критиковать родителей. Даже если это очень старомодные духи, и они пахнут временем. - Мужчины в саду, - говорит мама с улыбкой, стискивая Ривер в объятьях. – Вечно вы приходите по отдельности. Ривер следует за матерью через дом, такой аккуратный, такой уютный, и рассматривает блики солнца на рыжих маминых волосах. Так хочется обнять ее снова, такую молодую, такую родную, уткнуться носом в медный затылок и вдыхать дурацкий запах духов, яблок и горячего ежевичного пирога с мороженным. В саду отец и Доктор уже сидят за столом и смеются над чем-то, и Ривер замирает на мгновение, любуясь смеющимся мужем. Нежность затапливает ее, но мама уже подталкивает в спину и всовывает в руки поднос с чайником и фарфоровыми чашками. Пять – монеты, шесть – добро, семь – с секретом повезло, - кричать дети в кленовой роще. Ривер, когда была ребенком, тоже любила эту считалочку. Она и сама начинает шевелить губами, подсчитывая кружащихся над кустами жимолости птиц. Восемь – желанье, девать – поцелуй, десять – сюрприз смотри не проворонь. Они пьют чай этим теплым летним вечером, смотря как солнце постепенно скатывается за горы, и Доктор вспоминает всевозможные закаты, которые ему довелось видеть. Зеленые закаты, синие закаты, фиолетовые закаты, золотые закаты, серебряные закаты, закаты всех цветов радуги. А Ривер просто держит его за руку. Одиннадцать – на здоровье, двенадцать – на богатство… Тринадцать – с дьяволом придется обниматься. * * * - Под-ни-май-ся! Доктор злится, и теряет терпение, и клубничный джем превращается на губах в терпкую кровь. Ривер пытается встать, удержаться, но ноги ее скользят, а руки все-время промахиваются мимо стены. А Доктор уже ушел, ушел прочь от нее, и Ривер силится рассмотреть того, кто идет рядом. Всегда есть кто-то рядом с ним, кто-то молодой, кто-то любопытный. Кто-то, кому можно показать чудеса вселенной и продемонстрировать свой тонкий ум. Кто-то, кто не брюзжит, не заставляет его мчаться по первому зову, не водит ТАРДИС лучше и не знает что-то – хоть что-то – лучше него. Доктор всегда уходит. Ривер уходит первой только потому, что не хочет быть брошенной. Потому что это невероятно больно, когда Доктор оставляет тебя в стороне и уходит. И ТАРДИС растворяется в воздухе. Он может просто забыть, потерять тебя. Ривер никогда не позволит ему это сделать, но единственное, что она может – уйти первой. Она состарится. Скоро. У нее нет, больше нет его чудесной возможности менять лица. Она никогда больше не изменится, никогда больше не помолодеет. Она состарится, она перестанет быть той Ривер, которую он привык видеть. Доктор не любит финалы, даже если они счастливые. На глаза наворачиваются слезы, но Ривер запрещает себе плакать. Она вытирает лицо тыльной стороной ладони. Оно горит почему-то, как от пощечины. Ривер прикусывает губу, но чей-то палец вдруг проводит по ней, стремительно, смазывая липкую, безвкусную жидкость. К губам прижимается платок, от него пахнет жимолостью и временем. Особенный запах, который можно почувствовать только в ТАРДИС. - Мэл, пожалуйста, приди в себя! – говорит Доктор. Он держит ее в объятьях, бережно, осторожно, еще-не-ее Доктор, и взгляд его встревожен. Ривер моргает, пытается смахнуть с ресниц плохой сон, и Доктор улыбается и, к сожалению, отпускает ее. Все сон, просто сон. Плохой сон, сладкий сон, грустный сон, снова плохой сон. Сон и ничего более. - Я… - Надышалась, похоже, - заканчивает за нее Доктор. Я что-нибудь говорила? – так и не произносит Ривер. Кружится голова, ее тошнит. Хуже было, наверное, только в тот день, когда она убивала Доктора. Доктор снова берет ее за плечи и слегка встряхивает, заставляя смотреть ему прямо в глаза. - Мэл, послушай. Что бы ты не видела, это был просто сон. Он мог быть очень-очень страшным, но это не более, чем шутки твоего подсознания. Твои собственные страхи. Что бы ты не увидела, не думай, что это происходит, или произойдет. Ривер знает это не хуже Доктора. И она прекрасно знает свои собственные страхи и желания, она не нуждается в напоминаниях, от Доктора ли, или от своего – ха! – подсознания. - Что видел ты? – спрашивает она, заставляя себя отстраниться. Репульсорный пистолет валяется на полу коридора, и приходится за ним нагнуться, а потом пережидать приступ головокружения и тошноты. - Зефирки, - отвечает Доктор, с тревогой глядя на нее, и едва ли не бросаясь на помощь. - Зефирки?! - Да. Целый сундук чудесных зефирок. Зефир, маршмеллоу, крэмбо, пастила, танноковские пирожные к чаю[10], - Доктор продолжает смотреть на нее с тревогой. - Зефирки?! – и Ривер, сама того не желая, начинает смеяться. – Ну да, зефирки! ------------------- 9. Здесь и далее традиционный английский детский стишок, который по первой строке называют обычно One for Sorrow; в нем подсчитываются сороки. В моем переводе немного изменен смысл каждой из строк, или они переставлены местами. Тексты можно прочесть здесь: en.wikipedia.org/wiki/One_for_Sorrow_(nursery_rhyme) Я взяла версию F 10. Доктор перечисляет очень похожие сладости. Последнее -Tunnock's Tea Cake (en.wikipedia.org/wiki/Tunnock%27s_teacake#Teaca...), крембо – похожее на него израильское блюдо (ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D1%80%D0%B5%D0%BC%...) Иллюстрации-коллажи к этой главе 1. A Bad Dream: http://cs311227.vk.me/v311227145/6b2e/HXr2rxSqQRg.jpg 2. A Sweet Dream: http://cs311227.vk.me/v311227145/6b38/1c3BG8iHVnc.jpg 3. A Sad Dream about Home: http://cs311227.vk.me/v311227145/6b56/p7iOrFlstII.jpg 4. Another Bad Dream About Man Who Forget Me: http://cs311227.vk.me/v311227145/6b7a/YtU7c0d7hVU.jpg