Стокгольмский синдром

Прошло уже три дня. Точнее, это я думаю, что прошло три дня, потому что спала три раза, с момента нашего последнего разговора. Это были три самых кошмарных дня в моей жизни. И еще больше ужаса в этот бедлам добавляет именно мое отношение к происходящему, которое вызывает у меня именно эти эмоции, ввергая в состояние, близкое к отчаянию. Особенно тот факт, что ты мне не безразличен. Я очень аккуратно называю свои чувства к тебе, чтобы не вовлечь себя в больший шок. Все-таки мне до сих пор немного не по себе от осознания того, что я не отношусь к тебе так, как должна бы. Думаю, в некоторой степени я уже смирилась с тем, что мне странно-симпатичен человек, который меня похитил и обещал чуть ли не ад на земле. «Я больше не боюсь тебя. Да, ты умеешь быть убедительным, и иногда у меня от твоего тона, взгляда, слов сжимается сердце в страхе. Но лишь на мгновение: я уверена в том, что ты не причинишь мне физического вреда. Конечно, я никогда не скажу тебе, что знаю это. Я же чувствую, что все твои угрозы - пустой звук, но экспериментировать мне не хочется, вдруг что-то в тебе изменится, и ты решишь меня переубедить?». Развлекая себя подобными мыслями, я пытаюсь хоть немного размять кисти связанных рук. Ноги тоже уже затекли, но пока что не болят. Все же иногда ты меня отвязываешь, когда кормишь, поишь, а когда ведешь в туалет, то отвязываешь даже полностью. Ты предельно заботлив для сложившихся обстоятельств. Да, физического вреда, может быть, ты мне и не причинишь, зато морально измотаешь по полной программе: вот уже третьи сутки ты не говоришь мне ни слова. Вообще. Сначала мне это не мешает, а наоборот радует, ведь мне выпадала прекрасная возможность подумать, собрать все факты в кучу, выработать план. Одним словом, в первый день я довольна этим и не обращаю внимания на то, что ты никак не отвечаешь на мои выпады. Хотя насчет «никак» я погорячилась: ты снова нацепил мне повязку на глаза, и я не вижу твоего лица. Может быть, ты все-таки как-то и реагируешь на град моих насмешек. Остаток первого дня я пытаюсь составить хоть что-то похожее на план, но ощущение того, что ты на меня обиделся, не дает мне возможности сосредоточиться. У меня начинает болеть голова. Начало второго дня сливается полностью с концом первого, мне не удается нормально поспать. Более того, у меня присутствует стойкое ощущение, что я и не спала вовсе, а просто затяжным образом моргнула. Это не прибавляет мне настроения, к тому же ты опять молчишь, хоть и являешься по первому зову. Тишина давит на уши, слух обострился до фантастического уровня, как и в тот день, когда я первый раз очнулась тут. Я слышу все то, что в обычном бы состоянии в жизни бы не услышала: твои шаги по густому меху ковра, шуршание ткани, когда ты садишься в свое кресло (да, я знаю, что ты не уходишь сразу, подолгу сидя со мной), твое дыхание. Честное слово, иногда мне кажется, что я слышу взмахи твоих ресниц. Я молчу, не в силах сказать что-либо, хоть и знаю, что ты сидишь в полуметре от меня. Мышцы сковывает непонятный страх, я бы, наверно, не смогла и под угрозой смерти просто так сказать тебе что-нибудь, без повода, как раньше, брякнуть какую-нибудь ерунду. Мои челюсти как будто сплавились, губы – склеились, а язык – просто исчез. Мы дышим с тобой в унисон, мне передается твое глубокое размеренное дыхание, которое тут же становится прерывистым, сбиваясь с ритма, стоит тебе уйти. Я не знаю, за что ты меня так наказываешь. Вчера я наговорила еще много ерунды, но молчать же ты начал раньше. Третий день выливается в настоящий кошмар. Как это ни удивительно странно, мне удается выспаться. Казалось бы, неплохое начало дня, но теперь полностью отдохнувший мозг начинает работать с удвоенной силой, и отчаяние наваливается новыми тоннами. Мое сердце бьется часто-часто, стимулируя активный мыслительный процесс, обильно поставляя в мозг кровь, насыщенную кислородом, ведь мои легкие тоже работают в самом быстром режиме. Я никогда не чувствовала ничего подобного: мне кажется, что меня рвет изнутри жуткое чувство одиночества, как будто меня предал самый любимый и дорогой человек. Бесполезно спрашивать, что случилось. Это я поняла по практике двух предыдущих дней, ничто не смогло заставить тебя говорить: ни упреки, ни угрозы (да-да, я даже пыталась угрожать), ни сарказм, ни безобидные шутки - о, поверьте, я старалась вовсю, пытаясь хоть как-то тебя разговорить. Твое молчание разрывало мои барабанные перепонки не хуже ультразвука, порождая какое-то непонятное чувство вины и загнанности. Что я такого сделала? Никакие увещевания о том, что мне, в общем-то, должно быть все равно, не помогали и расценивались как трусость, ведь я уже признала, что ты мне нравишься. Ощущения вины и загнанности постепенно перерастают в панику: мне не просто нужно, мне жизненно необходимо услышать хоть что-нибудь от тебя. Иначе я не выдержу, сойду с ума, сломаюсь окончательно… Я уже не рискую называть тебя «Бэтменом», я же помню, что тебе тогда это не понравилось. Иногда я ловлю себя на том, что готова заплакать от отчаяния. Иногда я, когда тебя нет в комнате, тихонечко поскуливаю, сдерживая слезы. Сколько же мне еще жить в этом аду? Я слышу, как открывается дверь, привычно считаю твои шаги. Ты уверенно печатаешь шаг, не таясь, садишься ко мне на кровать. - Поговори со мной… Я прошу тебя… Пожалуйста, поговори со мной, скажи мне что-нибудь, - я тянусь к тебе, как-то умудрившись приподняться на лопатках, - я больше не могу так, больше этого не вынесу. Я же знаю, что ты здесь, пожалуйста, хоть что-нибудь, скажи мне хоть слово, иначе я сойду с ума, слышишь? Умоляю тебя, - мой голос срывается на торопливый, беспорядочный шепот. Это похоже на помешательство. Но, несмотря на все мои мольбы и просьбы, ты так ничего и не говоришь. Через несколько мгновений ты встаешь с моей кровати и уходишь, а я чувствую, как по моей щеке ползет первая слеза. «Ну за что, за что ты так со мной? Неужели ты не понимаешь, что я… я больше не могу без тебя? Господи, ну когда это все закончится? Пожалуйста… пожалуйста, я прошу тебя, я умоляю, пожалуйста, пожалей меня, сжалься, ведь я больше так не могу», - я чувствую, как меня начинает трясти, слезы все чаще обжигают кожу, с губ срывается первый всхлип, и я тут же начинаю сильно кусать их, борясь с последующими звуками, но у меня не очень получается. Я впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь хоть в какой-то мере заменить душевную боль физической, но и тут все мои попытки терпят крах. Утро четвертого дня встречает меня головной болью и смесью ужаса, отчаяния и паники. Вот до чего ты меня довел. Хотя, кажется, я начинаю понимать, что ты там говорил о мучениях и страданиях. Неужели он, твой брат, страдал так же? Хотя, надо признать, я иногда вела себя с ним, как избалованная эгоистка. Нечасто, но все же такое случалось. По настроению. Но я не могу поверить, что ему было настолько плохо. «Ну, кажется, мы уже выяснили, что ничегошеньки ты о нем не знала», - шелестит внутренний голос, сил не хватает уже даже на обычную долю сарказма. Я чувствую себя полностью разбитой и опустошенной. «Наверно, что-то подобное испытывают наркоманы в момент ломки. Ну же, это не так уж и сложно, я все поняла, честное слово, ну давай, поговори со мной. Приди ко мне и назови меня как-нибудь по-идиотски, как ты меня обычно называешь, расскажи о своей дурацкой справедливости, о равновесии во Вселенной. Мне все равно, что ты скажешь, просто… просто поговори со мной. Пожалуйста», - мысленно заклинаю я тебя. Это похоже на бред, горячку. Да когда же все это уже кончится? Мне кажется, что у меня нет никаких сил, но я все еще зову тебя. Невероятно, но я слышу звук открывающейся двери…