Просто прохожий

      Клаус никогда не думал, что добровольно согласится принять смерть. Тысячу лет он бегал от нее, страшась забвения, опасаясь боли и неизвестности.       Впрочем, местами его жизнь была хуже смерти; местами - лучше, но сейчас она стала невыносимой.       Он не мог без нее. Не мог позволить себе бросить ее, оставить там, одну, наедине со своими кошмарами. Все-таки он родился в то время, когда рыцари были обязаны держать свое слово ради дамы сердца.       Кэролайн его дамой была.       Он рыцарем никогда не был. Но почему-то захотел им стать.       Женевьев с циничной улыбкой, обнажившей клыки, достойные любого вампира, назвала это шансом на искупление. Придя в его мастерскую за ожидаемым согласием, она, счастливо рассмеявшись, указала ему место ритуала, добавив, что вампиры его кровной линии, к ее огромному сожалению, не умрут, и ушла, громко захлопнув за собой дверь.       До полуночи оставалось два часа, однако Клаус так и не смог заставить себя позвонить Элайдже, написать Ребекке или оставить видеопослание для К...       Кол молча сидел на диване, наблюдая за тем, как его брат изображает Малевича и рисует свой "Черный квадрат". На языке у Майклсона-младшего вертелись маты, в памяти - имена и адреса других ведьм, которые могли сравниться по силе с Женевьев, в сердце была лишь боль, набирающая обороты.       - Я только сейчас понял, насколько я придурок, - пробормотал он, оставляя стакан с виски в сторону и охватывая голову руками. - Если бы меня не убила бы Гилберт, то этого бы не было.       - Стоило умереть, чтобы осознать это, - Клаус слабо усмехнулся и отложил краски в сторону. - Обещай, что позаботишься о ней.       Взгляд братьев встретился. Короткое слово "обещаю" сорвалось с уст Кола.       Часы пробили одиннадцать. Клаус обнял брата и, отстранив его, медленно пошел к двери. В его голове вертелась противная мысль о том, что самые важные дела в своей жизни ты будешь совершать перед смертью, будешь пытаться исправить все, что натворил раньше, но не успеешь, потому что в этой схватке успеть нельзя...       И противное подсознание шептало ему, что Кол думает так же.       На поляне он был в назначенный срок. Его шаг был твердым, когда он вступал в роковой круг, и он лишь презрительно ухмыльнулся, когда осознал присутствие нескольких ведьм на поляне.       - Приятно осознавать, что даже в последние минуты твоей жизни тебя так боятся. Ты мне льстишь, Женевьева, - обратился он к подошедшей ведьме.       Рыжая улыбнулась и достала кинжал, отбрасывающий причудливые блики в лунном свете.        - Тысячу лет... Подумать только, тысячу лет ты причинял боль другим. Что ж, с сегодняшнего дня наступил отсчет нового тысячелетия боли. Твоей боли.       Клаус оскалился.       - Так чего же ты ждешь, дорогая?       Женевьев кокетливо отбросила волосы и провела кинжалом по груди Майклсона, пуская небольшие кровавые струйки.       - Знаешь, я бы хотела уметь рисовать. Только представь какой шикарный портрет Кэролайн мог получиться на твоем теле.       Презрительная усмешка играла на губах у мужчины. Сейчас, стоя перед этой рыжей стервой, он понимал, насколько далекими они были, насколько опустился он, раз позволил себе спать с ней. И не раз.       - Лицо Кэролайн я нарисовал не на теле, а в душе, в сердце. Я не буду говорить, что когда был с тобой, то представлял ее на твоем месте. Не буду, потому что это ложь. Я представлял ее всегда. Без нее в моей жизни была лишь тупая ноющая боль, избавиться от которой я был не в силах, а посему и заглушал ее алкоголем и быстрым сексом, - он рассмеялся, чувствуя небывалое облегчение.       - Ты даже не была заменой. Кэролайн не возможно заменить. Ты просто была никем в моем сердце, - Клаус хотел сказать что-то еще, но почувствовал, как кинжал пронзает его грудную клетку.       - Только отныне сердца у тебя нет, - глаза гибрида закрылись, но на его лице по-прежнему играла улыбка. Как бы это странно не звучало, но он был счастлив.       И он был мертв.       - С тысячелетием боли, дорогой, - Женевьев знала, что он ее не слышит, но все-таки прошептала ему эти слова на ухо. А потом, презрительно оттолкнув беспомощное тело, развернулась и пошла прочь из леса, уводя за собой товарок.       А за пятнадцать тысяч километров резко проснулась блондинка.       Она лежала в одной комнате с незнакомым мужчиной, умершим, по-видимому, во сне.       В голове была тишина. Гадюки замолчали.       Сердце, вновь ставшее мертвым, кричало от переполнявшей его боли и одиночества.