Accidents are not accidental

Дорогие читатели! Я хотела бы предупредить вас, что когда я писала эту главу, то не думала, что всё получится настолько... У меня даже нет слов, что это описать. Прошу обратить внимание, что я повысила рейтинг с NC-17 на NC-21, добавила кое-какие предупреждения. Эта глава содержит сцены насилия, так что миллион раз подумайте, стоит ли вам это читать. Но если вы всё-таки прочитали - напишите отзыв. В личку, в комментарии - всё равно. Мне важно знать, что подумали люди. Приятного чтения! Конечно, если можно так выразиться... POV Гарри       Я был в своей прихожей, как всегда грязной, совершенно неубранной. Говорят, что по хозяевам дома можно сделать вывод, посмотрев только на обувную полку у двери. Так вот мы с отцом были никудышными хозяевами, если судить по ней. Кроссовки, туфли, бесконечные кеды и ботинки были разбросаны то тут, то там. Я сомневаюсь, что к некоторым из них вообще можно было найти пару. Состояние самой обуви тоже можно по праву назвать плачевным. Особенно ботинки отца. Куски травы, глины и чего-то ещё, внешне похожего на остатки рвоты, прилипли к подбою его обуви мёртвым толстым слоем. Проще было бы вообще выкинуть эту пару, но он продолжал носить их, хотя вполне мог позволить купить себе новые. Кожа, - обычная подделка скорее, - совсем стёрлась, кое-где полопалась, основная часть отклеивалась от подошвы и теперь представляла собой какое-то подобие чавкающего животного, особенно в слякоть. А вот те ботинки, которые были на ногах моего отца сейчас, выглядели куда лучше, массивнее, тяжелее. Они были совсем новыми, чёрная кожа ещё даже блестела, правда, на носках уже образовались потёртости. Но это ничего, это всего лишь от ударов по мне. Мои же кеды были аккуратной стопкой сложены в углу полки. Это единственное место, которое содержалось в порядке. Терпеть не могу грязь; кавардак в комнате – явно не про меня. Наверное, это от того, что я не имею возможности навести порядок в собственной жизни, вот и компенсирую. Если бы я был психологом, а кто-то обратился ко мне с похожей проблемой, я бы так все и сказал. И продолжил бы складывать кеды аккуратно. Содержать шнурки в привычной белизне, сосредоточенно отстирывая мылом каждые две недели, оттирать грязь. Расставлять пары в соответствии с цветовой палитрой. Жёлтый и синий образовывает зеленый? Что же, тогда я так и поставлю. Абсолютно сумасшедший парень, повёрнутый на чистоте и порядке.       Спросите меня, почему я так много думал об обуви? Все элементарно просто. Я лежал на полу, потому что последнее, что произошло – отец ударил меня в живот огромным приученным к мягкой плоти кулаком, и я свалился тяжёлым мешком, хотя мой вес едва ли доходил до шестидесяти пяти. Мне показалось, что я провалялся там целую вечность, пытаясь привести своё дыхание в порядок и сделать хотя бы самую жалкую попытку подняться, но нет – анализ обувной полки занял у меня не больше пяти секунд. А хотелось бы, чтобы время вообще остановилось. Чтобы носок осточертевших мне ботинок не прилетел мне в живот, а замер где-то рядом. Не почувствовав удара, я бы поднял голову и увидел своего отца с перекошенным от ненависти ко мне лицом. Или чтобы секундная стрелка наоборот ускорила свой ход. Неплохо было бы пропустить все самое интересное и оказаться сразу в моменте, где я как всегда выплёвываю свернувшуюся кровь на пол. Моя любимая часть, после которой наступает такое желанное погружение в пустоту. Но в этот раз всё явно будет развиваться по-другому.       Я по привычке сжался, прикрывая руками живот. Если отец научился не попадать мне по лицу, то я научился правильно скручиваться, чтобы получить минимум увечий. Это школа жизни, и для этого не нужно знать математику или физику. Лучше бы в своё время меня учили, как нужно обороняться, а не всяким точным наукам. Чёртовы кретины. Удара не последовало. Вместо этого отец наклонился ко мне, схватил за воротник свитера и сильно потянул наверх. Сегодня я буду исполнять роль пиньяты, папочка? Хорошо, давай выбьем из меня «всю дурь», как ты говоришь, её же во мне хоть отбавляй, действительно есть над чем поработать, не то, что у тебя. У тебя-то точно всё в порядке.       В мыслях я звучу очень храбро, да? Весь преисполненный ненависти, цинизма и холодности. Но это все лишь фарс. Внутренняя маска, которая прикрывает панику и дикий, практически животный страх. Обычно всё это дерьмо вылезает наружу тогда, когда мне перестаёт хватать воздуха. Рот панически приоткрывается, но я не успеваю сделать и глотка между ударами. И вот тогда маски скидываются. Если вам чертовски повезет, вы узнаете, что такое паника Гарри Стайлса. Занятное зрелище.       Тем временем отец ударяет меня по щекам. Дважды. Наотмашь. Мне даже показалось, что голова вот-вот закрутится вокруг своей оси и отвалится ко всем чертям. Но он бил и тут же с силой возвращал моё лицо обратно, чтобы ударить снова. Всегда было интересно узнать, как же наши «семейные разборки» выглядят со стороны. У меня было два сценария развития событий: когда я думал об этом с жалостью к себе любимому, то сразу представлялся маленьким мальчиком перед гигантским большим дядей, который трясёт меня как тряпичную куклу, а я заливаюсь слезами и прошу отпустить меня, сделать что угодно, но прекратить делать «это». По второму сценарию, когда моё тело наливалось ненавистью и отвращением к ситуации, я был непоколебимым воином, чуть ли не в доспехах, которого ничто не могло сокрушить. Хочешь бить меня ногами? На здоровье! По старым ранам на спине, по рёбрам? Вперёд, выплесни всю злость, не стесняйся! Я не скажу ни слова, крепко сжав губы. И только если будет очень-очень больно, я еле слышно заскулю. Но это будет слышно только мне, я не дам увидеть тебе мою слабость. Но в действительности… В действительности мои глаза наполнились слезами только от этих двух пощёчин. Громкие шлепки наполнили комнату и звоном вернулись мне в уши. Я заметить не успел, как мне прилетело ещё два удара. Что-то отец расщедрился.       Меня впихнули в гостиную. Я видимо не придумал ничего лучше, кроме как совершенно нелепо запутаться в ногах и снова свалиться на пол. Но лучше бы я стоял, потому что как только моя задница коснулась деревянных досок, отец, с горечью произнеся «ну что же ты так, сынок», схватил меня за горло и заставил принять горизонтальное положение.       - Ну здравствуй, сын, - произнёс он с омерзительной улыбкой на лице, а потом разжал руку и пнул коленом в живот. Скатившись по дивану на уже осточертевший за сегодня пол, я понял, что в этот раз что-то было не так. Конечно, если принимать ситуацию того, что происходит, за обыденность. Что-то определённо было по-другому. Отец подошёл близко ко мне и дал по спине двумя чёткими тяжёлыми ударами носков ботинок. – Ты не хочешь мне ничего рассказать?       Выгнувшись в спине, я поморщился и попытался вжаться в диван, лишь бы быть подальше от него, но он, внезапно зарычав, схватил меня за кудри и потянул наверх. Я никогда не думал, что это будет в миллионы раз больнее удара по печени.       - Отвечай, когда я спрашиваю, - прошипел он, нанося мне удары по рёбрам.       Я снова свалился на диван и простонал. Ладно, хорошо, я терплю. Когда-нибудь он всё равно успокоится и даст мне отдохнуть перед следующим вечером на ринге. Когда отец снова потянулся, к моим волосам я увернулся и как-то слишком громко ответил ему:       - Нет, ничего.       - Да что ты? – прищурился отец и, все же изловчившись, поймал меня, схватив за запястье. Оно больно хрустнуло, да так, что я громко закричал, чего прежде никогда не позволял себе с ним. Дёрнув, он приблизил меня к себе. – Тогда я проявлю инициативу. Знаешь, как любящий родитель, я должен когда-нибудь познакомиться с твоей девушкой, пригласить её на ужин, а потом рассказывать тебе, как правильно предохраняться, - он потянул за запястье сильнее, я вцепился в его руку в попытке обезопасить себя, хотя довольно смешно с моей стороны было это делать. Его театрально заботливое лицо сменилось на лёгкое замешательство, - Хотя подожди-ка. У тебя же нет девушки.       И тут я понял, что он видел нас. Видел, как мы с Луи прощались на крыльце. Видел все наши объятия и поцелуи, когда мы бесконечно шептали друг другу слова о том, как будем скучать за этот смертельно короткий срок. Глаза отца полыхают яростью, зрачки заполняют всю радужку, ноздри раздуваются в лихорадочном темпе, губы сжаты в тонкую линию, и тут:       - Ты чёртов педик!!       Крик сотрясает стены дома, но это не то, что приносит мне вред. Он ударяет мне в солнечное сплетение, – наверное, самое больное место во всем теле, - от чего меня скручивает в агонии, перед глазами появляются чёрные мутноватые круги, всё плывёт. Я давлюсь своим же вдохом и хватаюсь за грудь, которую словно тисками сжали, уже слышно, как рёбра трещат. Но он не дает мне времени на то, чтобы опомниться, хватая за заднюю часть шеи, нагибая к себе и рассекая воздух двумя резкими и чёткими ударами в живот. Рванув за волосы, он тащит моё парализованное болью тело и дважды ударяет головой о деревянный подлокотник дивана и только потом позволяет отдышаться, бросая на пол. Я лежу, все также схватившись руками за грудь. Воздух застревает в горле, и я панически пытаюсь откашляться и приготовиться к новой схватке, пока он нарезает круги вокруг меня и разговаривает со мной, хотя никогда не делал этого раньше:       - Мой сын, - громогласно заявляет он, - грязный пидор, который отныне будет подставлять свою задницу каждому встречному, стелиться ковром перед такими же ничтожествами, как и он. Подкладываться под всех, прогибаться, отсасывать у всяких отбросов. Готовишься к самостоятельной жизни?       Неожиданно он останавливается прямо у моих ног и задумчиво водит кончиком пальца по небритому подбородку. Когда он опускает на меня глаза, мне впервые за все вечера становится так страшно. Взгляд не выражает абсолютно ни-че-го. В ужасе я начинаю пятиться назад. Он неторопливо шагает за мной, потому что знает, что я всё равно никуда не денусь.       - А ты считаешь меня отбросом? Ничтожеством? Отвечай на вопрос!!       Я не знаю, откуда у меня берутся силы на то, чтобы ответить ему. Силы, храбрость и надежда на лучшее. Но я закрываю глаза, упираясь лопатками в совершенно некстати стоящий в гостиной большой рояль, - что он вообще здесь делает?! – и, понимая, что это конец, хрипло произношу:       - Ты на самом дне. И опускаться ниже тебе уже некуда. Я ненавижу тебя.       Улыбка на его лице становится шире, наверное, но я этого не вижу. Я открываю глаза только тогда, когда слышу непонятное бряцание. Хотел бы я никогда не открывать глаза.       - Это же замечательно. Я на дне. Но мы же с тобой семья, ты должен быть со мной заодно, да, малыш? Меня уже ничто не спасёт, но вот тебя опустить все ещё можно.       Я теряю дар речи, кажется, абсолютно, когда понимаю, что он делает. Итак, я сижу в гостиной на полу, упираясь спиной в проклятый рояль. Бежать мне некуда, хотя входная дверь всего в паре метров от меня. Но она закрыта на замок, пока я буду открывать его, он настигнет меня, и тогда я точно умру. Хотя в сложившейся ситуации лучше было бы умереть. По крайней мере, то, что я вижу, заставляет меня хотеть этого.       Передо мной стоит мой отец. Сорокапятилетний работник на промышленном конвейере, который был крайне счастлив в браке, но потерял жену. Раньше он был вполне симпатичным и подтянутым, но теперь он зарос щетиной, заметно пожирнел от неправильного питания и практически поседел. На его толстых руках не застёгивается ни один рукав ни одной рубашки. От него вечно пахнет пивом, дешевым одеколоном и машинным маслом. А теперь от него пахнет ещё и насилием. Потёртые, совершенно затасканные брюки оливкового цвета с жирными пятнами на ляжках раньше кое-как поддерживались ремнем. Теперь всё не так. Ремень он держит в руках. А брюки безвольной массой лежат у его ног. Вместе с его трусами.       - Я же сказал, что ты будешь отсасывать у отбросов, - тихо говорит отец и приближается, - я даю тебе волю потренироваться.       Я хочу забыть всё то, что происходит со мной сейчас. Выколоть себе глаза и больше никогда не видеть. Почему я недостаточно слаб для того, чтобы отключаться, пока он меня избивает? Почему я, как сильный представитель, всегда держусь до последнего? Я не хочу всего этого. Я просто хочу умереть.       Меня словно оглушают в тот момент, когда он подходит очень и очень близко. Его толстые пальцы опускаются в мои волосы и с силой притягивают к себе. Я вырываюсь из последних сил, потому что я не хочу делать этого. Я вслепую колочу руками воздух перед собой, даже не касаясь этого монстра. Я боюсь его коснуться. Я боюсь открыть глаза.       Его грязный член заполняет мой рот слишком быстро, достаёт до задней стенки глотки, так, что я давлюсь и морщусь. Солоноватый привкус на языке, ком в горле и слёзы на глазах, которые я тут же смаргиваю. Влажные дорожки льются по щекам, пока я осознаю, насколько сильно я влип. Я даже начинаю становиться верующим. Поверишь во что угодно и помощь начнёшь ждать отовсюду, когда с тобой происходит такое.       Он резко двигает бёдрами вперёд и входит в мой рот до основания. Мне плохо, я практически начинаю терять сознание. И единственный разумный выход из этого положения – я стискиваю зубы. Он вскрикивает, мгновенно пятится назад, а потом поднимает моё лицо и бьёт кулаком в челюсть. Нижняя губа лопается, выступают капельки крови. Наверное… Я уже ни в чём не уверен, я хочу проснуться.       - Не делай так больше, мальчик, - шипит он и, сжав мой подбородок, возвращает член в мой рот. Гадко. Омерзительно. Обидно. Я чувствую себя таким грязным в данный момент. Его пальцы у меня на затылке. Он двигает мной, словно да, той самой тряпичной куклой из моих представлений. Я не хочу знать, как это выглядит со стороны. Слёзы жгут лицо. Чувство наполненности то пропадает, то возникает снова, а я борюсь с приступами рвоты. И позволяю ему трахать мой рот. Даже если я сейчас отключусь, он не заметит этого. Да я уже практически отключился, полностью повиснув на его руке. В глазах темно. В ушах вата, но лучше бы их вообще не было, потому что даже сквозь эту непонятную толщу я слышу его хрипы и стоны. Он говорит что-то ужасное, продолжает оскорблять меня, называет мой рот всякими эпитетами, типа, «горячий», «глубокий» и «влажный»… А я медленно умираю.

Мамочка, любимая моя мамочка, родная. Если ты вдруг видишь это с небес, - мне плевать, существуют они или нет, но ты верила, что существуют, значит, так оно и есть, - если ты вдруг видишь меня таким, сломленным как никогда раньше, исчерпанным, поверженным, раздавленным, то помоги мне. Добей меня. Забери к себе. Туда, где светло и прохладно, тихо и спокойно. Туда, где никто – ты слышишь меня? никто! – не сможет навредить мне. Я и на земле этим сыт по горло. Учитывая последние события – вполне буквально.

      ...Кажется, что я и правда потерял сознание на секунду. Когда я распахиваю глаза, его уже колотит в предоргазменных судорогах. Я зажмуриваюсь, представляя, как его сперма растекается у меня по горлу, смазывая стенки гортани. Но вдруг он останавливается и отпускает мою голову. Я падаю на пол, отплёвываюсь, корчусь в приступах рвоты. Но мой желудок пуст. Как и голова. Я уже совершенно ничего не соображаю и готов ко всему. Мама, ты слышишь меня?       - Отличный ротик, сын, - восклицает он, поглядывая на меня сверху вниз. – Приложил бы ты немного больше усилий и отсасывал бы гораздо круче любой заправской шлюхи. Ты посмотри на эти блестящие красные губки… Так бы и вставил тебе ещё раз, да только есть дела поинтереснее. Ты ведь только наполовину на дне, так?       Ко мне резко возвращается слух и зрение, когда он дёргает меня вверх и зажимает между собой и роялем. Его грязное дыхание опаляет мне щёку. И тут я понимаю, что не так. Его удары слишком точны и стремительны, его предложения длиннее, чем обычно, пестрит словарным составом. Потому что он трезв. В его крови сейчас нет ни капли алкоголя. Он насилует меня абсолютно трезвым. Абсолютно. Трезвым.       Его руки хоть и толстые, но, как оказалось, крайне ловкие, потому что у него уходит ровно тридцать секунд на то, чтобы спустить узкие джинсы и трусы с моей задницы. Я медленно продолжаю умирать. И точно ничего не соображаю, когда начинаю шептать слова пощады и заливаться слезами. Что там говорят? Парни не плачут? Когда вам в следующий раз скажут эту фразу, приведите в пример меня. Могу ли я в своей ситуации не плакать? Я обязан биться в истерике.       Меня снова бьют в челюсть. В его глазах жестокость и неутолимая жажда. Он хочет больше, он хочет сломать меня, разобрать по частям. Лучше бы он сделал это буквально, четвертовав. Я бы даже написал добровольное согласие, лишь бы не происходило это.       Два жирных пальца прорываются ко мне в рот. Распахнутые глаза так и остаются открытыми. Они, наверное, нереально большие сейчас из-за застывших слёз. Стеклянные. И зеленые, как трава.       - Давай, малыш, поработай немного для себя, иначе будет не так приятно, - произносит он и ворочает пальцами у меня во рту. Я втягиваю воздух через нос и начинаю обсасывать их. Чувствую привкус грязи, бензина, алкоголя, спермы. Меня снова начинает мутить, но вряд ли это от вкуса. Теперь меня мутит от самого себя.       Он резко разворачивает меня спиной к себе, хватает за шею и наклоняет вперёд. Это действует на меня как отрезвляющий свежий воздух, которого я, наверное, больше никогда не увижу. Я начинаю кричать, обсыпать его оскорблениями, распеваю нечленораздельными гласными. Я царапаю короткими ногтями его живот с такой резвостью, что запросто мог бы процапарать крышку гроба. Лучше бы меня похоронили заживо. Лучше бы меня сожгли. Лучше бы я вскрыл вены. Лучше бы… Лучше бы… Лучше бы…       Я чувствую, как меня пронзает боль в районе поясницы. Чувствую, как что-то – возможно и кровь, - начинает струиться под джинсы по ногам. Я чувствую его сломанные ногти внутри себя. Спустя три секунды от этого чувства я начинаю кричать сильнее. Срываю горло, сиплю, захожусь в рыданиях, но он непреклонен, продолжает продвигаться вперед своими толстыми пальцами. И хохочет. Он смеётся. Смеётся так, что я понимаю – это конец. И пути назад нет. Да и не было никогда, наивный Гарри.       - Отпусти меня. Я прошу тебя, отпусти меня. Я уйду и больше никогда не вернусь, только отпусти меня, - шепчу я, опускаясь лбом на крышку рояля. Я практически не чувствую боли, я слышу только его смех, который перекрывает мои слова, но я знаю, что он меня слышит. – Отпусти меня… Прекрати делать мне больно… Я ничего не сделал…       Его рука ложится мне на поясницу, заставляя отставить задницу сильнее. «Всё», - в который раз повторяю я про себя. Это конец? Или мы ещё помучаемся, мама?       Он входит резко и сразу полностью. И знаете? Я даже не кричу. Потому что мне всё равно. Я мёртв уже давно. Я хотел бы умереть вместе с тобой, мама, под колёсами того ненормального. Распластаться на дороге в окружении помидоров, салфеток, пачек с макаронами из ближайшего магазина. Я хочу больше ничего не чувствовать. Я вообще не хочу ничего.       Эта часть пытки заканчивается слишком быстро. Видимо, я и правда ничуть не хуже заправской шлюхи, потому что проходит минуты две, и я чувствую, как он заполняет меня изнутри вязкой жидкостью. Отвешивая комплименты на этот раз моей заднице, он выходит из меня, отвешивает громкий и сильный шлепок по правой ягодице и медленно, уже без усилия, поворачивает лицом к себе:       - Вот ты и на дне, сынок. Добро пожаловать.       Мои ноги медленно подкашиваются, я падаю на пол. Последнее, что я помню – он тащит меня за руку в гостиную, чтобы не мешался на дороге, видимо. Или чтобы периодически заходящий почтальон не увидел меня. А то неловко получится. «Ой, а что это тут у вас? Ему плохо?» - «Ну да, затрахал до потери пульса». Вот что значит это выражение, а я-то всё гадал. Моё сердце сейчас медленно остановится, мозг умрёт, за ним умру и весь я. Все оказалось слишком просто. Жалко только, что я умираю в этой дыре, а не где-то ещё. Жалко, что я не успел как следует познакомиться с Найлом, Лиамом и Зейном. Жалко, что мой первый раз будет не с Луи. Жалко, что он никогда не узнает правды. Жалко… Жалко…

Мама…? Я иду к тебе. Освободи там местечко для меня. Прости.