На грани сил

      – После гибели Сириуса я был несколько… не в себе.       – Это оценили все, находящиеся в замке, уж поверьте мне, Харальд.       – Это Вы о том, как я развалил директорский кабинет? То была ярость. А вот потом, уже по приезду, меня накрыла апатия. Я сутками лежал и таращился в потолок. Дурсли меня не трогали, – память о раздувшейся тётке Мардж была ещё достаточно свежа – но в какой-то момент моё медузообразное состояние им надоело.       – Они поговорили с Вами по душам и всё закончилось сценой сопливого семейного единения?       – Нет, ну что Вы! Это же Дурсли. Они, в отличие от остальных… «доброжелателей», знают меня достаточно, чтобы не делать глупостей. Они выставили меня из дома с наказом не возвращаться, пока вся дурь не выветрится.       – И Вы вот так просто ушли? Зная, что за Вами охотится Тёмный Лорд?       – Сидеть под дверью на коврике, как собаке, меня не прельщало.       – Это могло стоить тебе жизни!       – От самоубийства меня тогда удерживала только слишком глубокая апатия. Я вызвал Ночной Рыцарь, доехал до Лондона, завалился в какой-то не то кабак, не то бар и сел там квасить.       – И?       – И, совершенно случайно, там же, в это же время, квасил Волдеморт…       ***       Последний раз желание «залить горе» Волдеморт ощущал… никогда. Но всё бывает в первый раз.       А началось всё не то, чтобы очень уж хорошо, но и не плохо.       Возродившись на кладбище – он был… умеренно адекватен. А ещё – много слабее, чем до развоплощения. Но понял он это не сразу, а только тогда, когда ему потребовалось создать Танцующие Огни – более слабый аналог Адского Огня. Он попробовал – и не смог. В семнадцать мог – а в семьдесят нет.       Перебесившись – Хвост потом долго отлёживался после хозяйского гнева – Волдеморт сел думу тяжкую думать. Прикинул так, прикинул эдак, и вычленил корень бед – кресстражи.       Создание кресстража – деяние в принципе весьма сомнительное. И дело даже не в морально-этической стороне вопроса, а в том, что эта нехилая нагрузка на мозги и на ядро. Согласно расчётам – маг уровня Волдеморта может без ощутимых последствий расколоть душу не более, чем на три части. Тогда – при условии сохранности кресстражей – есть шанс избежать распада личности. Четвёртый кресстраж – фактически – начало конца. Волдеморт же чувствовал шесть – помимо того, которым располагает сейчас.       После недолгих колебаний Тёмный Лорд решил, что бессмертия добиться можно и менее болезненным – в первую очередь, для собственного эго – способом и начал думать, как бы ему собрать паззл а-ля Волдеморт так, чтобы в процессе не окочуриться. И вот тут всплыла ещё одна… торпеда. Разделение души – надо же, какая неожиданность! – считается самым страшным грехом перед Магией. И срастить её вместе может только Она. Маг же должен пройти Ритуал Искупления, во время которого Магия может простить, а может и назначить виру.       Волдеморту целостность была возвращена временно. Было сказано: «Возлюби врага своего и да возлюбит он тебя в ответ». И сроку дали – тридцать дней.       Сегодня был последний, и он подходил к концу.       Волею случая кабак, в котором сидел Волдеморт, выбрал и Поттер.       Сам Поттер на момент прибытия уже успел где-то глотнуть и теперь пребывал в том – воистину фееричном – состоянии, когда моторика и речь ещё работают, а вот адекват и самосохранение уже отключились.       Змеелицый красноглазый Волдеморт, пригорюнившийся над рюмкой, вполне вписывался в картину его пьяного мира.       Волдеморт, кстати, был во всякие отводящие взгляд, скрывающие и иллюзионные заклинания, укутан, как эскимос в меха, но пьяному Поттеру по колено не только море. Он же Герой.       Поэтому он без колебаний подсел напротив.       ***       – Поймите меня правильно, профессор! Я никогда не считал Волдеморта врагом. Он – да, его регулярно на этом клинило. А для меня наше противостояние было больше игрой. Да – опасной, иногда самоубийственно опасной, да – страшной, да – ненормальной, но – игрой. Сириус сюда конечно не вписывался, но Сириуса в Арку и не Волдеморт отправил. Его там даже не было.       – А мистер Диггори?       – Диггори… Седрик был хорошим парнем. Хорошим, честным, добрым, но полузнакомым парнем. Не родственник, не друг, не приятель даже. На кладбище – будем откровенны – я тогда изрядно труханул. Смерть Седрика действительно стала для меня… шоком. Так же, как и смерть любого другого на его месте. И я даже чувствую некоторою вину… но не в таких масштабах, как хотелось бы Дамблдору. Можете считать меня чудовищем, но смерть Седрика не стала для меня ударом, а шок продержался не больше месяца.       – Понимаю. И, Поттер, если для Вас это важно, Вы не большее чудовище, чем я.       – Да не особенно, в общем-то. Но спасибо. Так, на чём я остановился? А, кабак…       ***       Разговор очень быстро перетёк в ссору.       Пьяный задор подхлёстывал обоих, не позволяя отступиться, промолчать.       Подстёгивал к безумству.       И когда Поттер в очередной раз наклонился над столом, Волдеморт притянул его к себе и впился в губы, удерживая за рубашку.       Он просто хотел его заткнуть. Он не ждал, что ему ответят.       Но Поттер ответил, ринувшись в поцелуй как в омут, как в бой.       Дышать нужно всем и оторвавшись от губ Волдеморт напоролся на взгляд.       Бах! Как разрывная граната, сдетанировавшая в голове. Интерес, лёгкое возбуждение и всё тот же задор в глазах напротив. «Да гори оно всё!» – решил он и аппарировал их в спальню. В свою спальню.       Из аппарационной воронки они практически выпали. Хорошо, хоть ковёр был мягкий. Ещё лучше – что их не расщепило по дороге.       Потом – никто так и не смог вспомнить: кто же кого и когда раздевал? А пока – Поттер кончиками пальцев водит по позвонкам партнёра, а Волдеморт кружит языком вокруг соска, изучая тело своего нежданного любовника и пытаясь понять, чем же он таким пахнет?       Достаточно широкая – для его возраста – грудь, покрытая тонкими волосками. Если оставить на ней мокрую дорожку языком, а потом тихонько подуть – Поттер ахает и начинает царапаться. Получает по рукам.       Кожа, совсем не похожая на шёлк. Просто кожа живого человека. Тоже почему-то отдающая… базиликом? Поттер тянется за поцелуем и руки ему приходиться связать.       Пресс уже имеет то, что в будущем будет гордо именоваться «кубиками». А пока мокрые дорожки на нём вызывают у Поттера сдавленное шипение.       Дорожка тёмных и жёстких волос, спускающаяся от живота к паху. Они, почему-то, тоже сильнее пахнут базиликом, чем естественным запахом тела. Но сейчас им обоим не до этого. Поттер снова шипит и получает – наконец-то – свой поцелуй.       Ровный, красивый, достаточно крупный – для пятнадцати лет – член, перевитый синими венками. Волдеморт слегка касается языком головки и получает стон, но тут же отстраняется. Это будет потом – если конечно это «потом» вообще будет.       Сильные, но не перекаченные ноги, тренированные свербящим в заднице шилом, которые Волдеморт осторожно развёл в стороны. Прикосновение губ к колену – как проверка на реальность. Зелёные глаза удивлённо распахиваются – слишком нежный, слишком бережный жест.       Тёмная звёздочка ануса и покрытые скользким гелем пальцы – да здравствует магия! И извращенцы, придумавшие заклинания очищения и смазки.       Поттер молчит. Он охает, шипит, вздыхает, стонет – но молчит. Молчит, когда волдемортов палец оказывается у него в заднице. Шипит, становясь похожим на кота, ему не больно, но неприятно, но он молчит. Молчит, когда пальцев становиться сначала два, а потом три. Молчит – только едва слышно стонет – когда чужие пальцы находят простату. Молчит он и тогда, когда пальцы заменяет член.       Молчит, но Волдеморт понимает, знает, что ему нравится. Может – потому что запах базилика в воздухе стал гуще. Может – по движению губ или взгляду. Может – потому что внезапно свободные поттеровские руки беспорядочно гладят его по плечам. А может – потому что ноги любовника скрестились у него на пояснице, буквально вынуждая перестать миндальничать и войти одним резким движением.       И Волдеморт тоже – молчит. Только дышит тяжело и двигается резко и мощно, как маятник. Но молчит.       Потому что очень важным кажется молчание. Потому что оба они самым краем сознания помимо очевидного видят жизнь партнёра, всю – с первого вздоха и до первого общего поцелуя. И будто спрашивает кто: «Примешь ли его всего, целиком? Вцепишься ли изо всех сил не отпуская, не давая упасть? Возьмёшь ли на себя ответственность за него?»       – Да, – на грани слышимости выдыхает Поттер, кончая. Потому что это очень важно, а о важном нельзя кричать.       – Да, – и Волдеморт кончает следом. Он обещает себе, а потому тих.       И нет ничего в мире громче и весомей, чем их еле слышный шёпот.