История Ангела

Дождь барабанил по крыше, скрипели за соседней стеной не полностью прикрытые ворота… Ветер врывался в щели, стучал в грязное оконное стекло и царапал старую кирпичную кладку. Сильно пахло сыростью, немного – лошадью, но больше – чаем. Я, Анна Мориарти, сидела рядом с печкой, закутанная поверх спортивного костюма ещё и в плед. Руки мяли давно пришедший в негодность пластиковый стаканчик из-под напитка. Моника Льюис, которую сквозняк словно вовсе не заботил, стояла в стороне. - Пожалуй, вот здесь оно всё и заканчивается, Анна. Что думаете? Как будто прошла вечность с момента начала истории, а вот уже и заканчивается… Женщина не смотрела на меня, предпочитая, заложив руки за спину, созерцать угол. Перед моими глазами до сих пор была некая фигура с сумкой на плече, бредущая по тротуару… Я легонько дотронулась до лица, стирая безумно яркий образ. Думаю? Господи, вспомнить бы теперь, как вообще думать… - Почему здесь? Вы сказали, что Винсент должен был получить страховку, а конюшню отстраивали заново, - раз уж я не могла собраться с мыслями в одно мгновение и решить, как реагировать, то могла хотя бы оттянуть вывод несколькими своими вопросами. И вопросы действительно имелись. Моника чуть повернула голову. - Отстраивали, да не отстроили. Смерть Гэбриела слишком сильно подкосила Райнхорда – и не в физическом плане, скорее в эмоциональном. Работы затягивались, проблемы накапливались, соседний конно-спортивный центр звал и манил… Однажды случилось вполне ожидаемое – процесс остановился. Не будем осуждать человека за то, что его след в истории постепенно теряется и исчезает… Сказано это было тихо, с убедительностью и пониманием. Я покрепче сжала стаканчик и вновь посмотрела на собеседницу. - И что, с тех пор это место… - Да, с тех самых пор. Она не продолжила, а я не рискнула обратиться за пояснением. Стены постройки, показавшиеся мне по пути сюда жалкими и ветхими, предстали неожиданно в ином свете. Где-то на другой стороне сознания мелькнула мысль, что одежда моя, наверное, уже раз десять высохла. И что я собиралась уйти сразу, как только это произойдёт. - Вы не сказали, что вы думаете, Анна. Я вздрогнула, неаккуратно возвращенная в реальность и окружающую обстановку. Моника не теряла бдительности, став к концу рассказа более усталой, но и как будто более… спокойной. Из груди вырвался вздох. - Вы мне не поверили, не так ли? Даже не смотря на призрак вашей прабабушки? Что? Ох, я и забыла совсем, что упомянула такое… - Я… я не знаю, - старый плед сполз с одного плеча, но внимание моё обошло его стороной, - правда, не знаю. Когда вы начали рассказывать, у меня было множество сомнений и вопросов. Сейчас сомнения остались. А вопросы почему-то изменились… - Вы хотите их задать? Задайте, не бойтесь. Фраза, больше похожая на рекламный слоган, вызвала улыбку. Моника смотрела на меня взглядом человека, давно и долго плывшего под водой, а теперь наконец-то осознавшего, что поверхность не так уж далеко. Не так далеко спасительный глоток свежего воздуха. Хорошо, что она не предложила подсчитать сомнения. - Что стало с О’Коннорами? Женщина, приблизившись к веревке с одеждой, потрогала мои джинсы и топ. - Уехали в Лос-Анжелес, тоже вполне ожидаемый пункт. Я видела их отъезд… Наверное, Филипп в душе продолжал сомневаться, но судьба благоволила ему в некогда отвергнутом деле. Несколько лет спустя он уже держал в руках свой первый «Золотой глобус», а позднее и «Оскар». Чем занялась Джуди, мне неизвестно. Возможно, использовала квалификацию по прямому назначению и заботилась о животных – в кино ведь лошадей часто снимают. - Они сюда ещё приезжали? Моника, помедлив, кивнула. - Мы больше никогда не пересекались, но могила Гэбриела навещается, я точно знаю. Голос её слабо дрогнул. Женщина, замявшись, отвернулась к верёвке, повторно разглаживая мои и без того аккуратные джинсы. То ли раскаяние и вина продолжали выплёскиваться, то ли это была любовь, до сих пор испытываемая к незнакомому мне человеку... Впрочем, почему незнакомому? Я поймала себя на том, что всех участников истории могу представить с тревожащей точностью, словно видела лично. Пристроив смятый стаканчик рядом с собой, я перехватила сползающий край пледа. - А что же ваша собственная семья, ваша карьера? Как успешный юрист оказался на развалинах и почему занимается фруктами и газетами? Наверное, это следовало выяснить с самого начала. Но вначале я и представить не могла, что мне доведётся услышать подобное. Моника, подумав, должно быть, о том же, признала справедливость вопроса. - Некогда успешный юрист, - она намеренно выделила первое слово, - постепенно свёл на нет контакты с семьей. После всего произошедшего я не могла смотреть им в глаза. Семья ведь… она призвана помогать и защищать, оберегать и успокаивать… Ну, в традиционном понимании этого слова. А у меня получилось наперекосяк: не то, что не по традициям, а совершенно дико. И мне было стыдно, и страшно, и больно. Я причиняла боль другим, но она возвращалась ко мне в двойном количестве. Я стала приезжать сюда чаще, вновь и вновь. Гуляла вокруг стройки, вспоминала эпизоды из конюшенной жизни… Однажды, когда стало понятно, что работы прекратились, я приехала опять, просто чтобы увидеть. Почувствовать и в очередной раз восполнить жадную потребность в этом месте. У него изменилась энергетика – прежде я не верила в ерунду вроде аур, духов и знаков – но позднее сама убедилась, что иногда верить надо… Она сделала короткую паузу, то ли собираясь с силами, то ли давая мне шанс осмыслить информацию. Окинув помещение быстрым цепким взором, я поняла, что не нуждаюсь в осмыслении очевидного. Энергетика у стен, приютивших нас, была действительно странной. Тяжёлой и непонятной. Возможно, исповедь Моники оказала решающее влияние на и без того пылкое воображение, но развалины, как мне почудилось, несли в себе определённое сообщение. - В тот раз, - продолжала женщина, - я долго стояла возле недостроенной конюшни, поддавшись воспоминаниям и образам, ощущению транса… Из-за него я даже не заметила, в какой момент с неба вдруг пошёл дождь… Лёгкий и мелкий, колючий сперва – затем он усилился, превращаясь в настоящий ливень. Она говорила и говорила – а я будто наяву видела и дождь, и чёрные тучи, и испуг на лице молодой женщины, замершей у руин в прошлом прекрасного места. Женщины, которая теперь, спустя три десятилетия, находилась рядом со мной… - Простите, у меня не укладывается в голове всё это, - внутри не ко времени пробудилось задавленное, было, сомнение, - чувство вины, стыд, боль – явления понятные и объяснимые, здесь не требуется из кожи вон лезть, чтобы разобраться. Но дождь, идущий тридцать лет подряд… Я хочу сказать, что мы живём не в тропиках, тут бы уже огромное болото образовалось! Язык мой выдавал разумные логичные вещи, а в глазах Моники отразилась досада. Не следовало мне сюда являться. Не следовало сидеть на этой кровати и озвучивать, одно за другим, сомнительные возражения. - Неужели вы, отказавшись от всего, не только от цивилизации, но и от окружающих людей, предпочли подобный образ жизни и остались тут? Я не знаю, странность это или смелость, но неужели решение далось вам легко? - А кто говорит о лёгкости? – удивилась Моника. - Я не сказала, что это произошло мгновенно. Не сказала, что однажды просто перебралась на развалины – требовалось время. И для понимания, и для преодоления, и для искупления. - Искупления? Ради Магды? - Ради всех четверых, пожалуй. Ради тех, перед кем я бесконечно виновата. И хотя меня физически ничто не держит здесь, моральный выбор давно сделан. Она умолкла, великодушно давая ещё одну передышку и возможность составить своё мнение. Ветер, особенно свирепый в разрушенной половине, отведённой для Розамунды, как будто тоже притих, выжидая. Может, зря я тут распинаюсь про логику…? - Последнее лето конюшни Райнхорда… Знаете, Анна, было время, когда я во всём винила именно то, роковое лето. Слишком жарко, слишком импульсивно. Горячие влюблённости, пылающие страсти, жгучая ненависть. И тлеющее раскаяние. Всё – за одно короткое лето… Пауза. - Я не могу предложить вам никаких доказательств относительно дождя, не могу выразить, насколько поздно поумнела. И я не заставляю верить мне, - стоило пойти на поводу, как женщина начала проверять писательскую выдержку, - это сложно и внезапно, да. Вряд ли вы были готовы к чьим-то секретам, пробираясь через лес. Я невесело усмехнулась, слушая вездесущий дождь. Убаюкивал и смущал этот звук, заставляя кидаться от одной точки зрения к другой. Не была готова, вот уж точно: ни к странным деревьям, ни к руинам конюшни. Ни к загадочной особе, поселившейся в них ради добровольного искупления… Если она не сочиняет и не бредит, может, брежу я сама? - Чего вы хотите от меня, Моника? – тихо спросила я, подобно маятнику, качаясь между собственных выводов. - Если вы не требуете верить, то что вам нужно? Моё осуждение? Или моя жалость? С ответом она не торопилась, пройдя сначала в противоположный угол помещения и достав что-то из дальнего ящика. Приглядевшись, я увидела, как мне показалось, объёмистый пластиковый пакет, сложенный в несколько раз. - Я хочу, чтобы вы сами сделали выбор, милая, - опустившись на одно колено возле кровати, Моника внимательно посмотрела мне в глаза, - не зря я упомянула совпадения, не зря спросила, мастер ли вы. Не верьте в другой дождь, если угодно, но не отрицайте, что случайности иногда выстраиваются особым образом. Пластиковый пакет, протянутый мне, вблизи оказался смятым дождевиком. Сомнения схватили логику за горло и заставили умолкнуть. - Вы хотите, чтобы я написала вашу историю? Интуиция подсказывала, что вопрос, наверное, лучше переделать в утверждение. Моника, чей дождевик сжимали теперь мои пальцы, поднялась на ноги. - Я предлагаю вам написать эту историю, - поправила женщина, - предлагаю выйти из творческого кризиса и начать что-то новое. Не ради себя, не ради данного места и тех, кто забыл. Но ради маленького доброго дела и, пускай отчасти, ради правды. Вы сами поймёте, что здесь – правда… * * * Она ничего более не прибавила, ожидая, пока я снова влезу в свои вещи и надену дождевик поверх голых плеч. Она объяснила, как добраться домой лишь тогда, когда мы обе вышли наружу. Шурша пластиковой накидкой, я не была уверена, необходимы ли столь решительные меры защиты, но Моника, пожелавшая меня проводить, сказала, что лесом дело не ограничится. - Сегодня дождь хорошенько польёт и город, - заметила она, - я всегда чувствую, когда жара переходит в непогоду. Я молча кивнула, понимая, что возможность проверить осадки в этом месте пропадает. Мы обе стояли у границы леса, под низвергавшимися с неба потоками воды. Одна – натянув прозрачный капюшон чуть ли не до носа, Другая – держа над собой старый зонт с поломанными спицами. - Благодарю за чай. И за помощь, - произнесла я, покосившись на собственный наряд, - на днях обязательно завезу его обратно. Вы ведь будете здесь? Женщина фыркнула, многозначительно поведя бровями. - Куда же я денусь, буду, конечно. Могу оказаться в городе, но, скорее всего, вы найдёте меня тут. Спасибо, что выслушали, Анна. Голос её звучал более уверенно, чем в начале нашего знакомства. Можно подумать, я принимала на себя некие обязательства. Можно подумать, две соседки мирно прощались после субботнего бисквита. Не будь вокруг донельзя контрастной обстановки, удалось бы поверить такой мысли. Сделав несколько шагов в направлении деревьев, я оглянулась. - Вы спрашивали, что я думаю обо всём этом? – очередная струя холодного воздуха заставила поёжиться. - Думаю, она простит вас, Моника. Рано или поздно так случится, хоть я и не знаю всех тонкостей. Не могу решать за неё и просить за вас, и вообще тридцать лет назад меня ещё не было на свете… Губы моей новой знакомой тронула улыбка, лёгкая и доверительная. Эта улыбка совсем не соответствовала мрачному фону и той провокационной «хищной» красоте, коей женщина должна была обладать в молодости. - Я считаю, она простит вас, - повторила я. Моника, ожидавшая оскорблений или негодования – убеждена, что именно этого она ждала от меня – изо всех сил сжала ручку старого зонтика. В зелёных глазах мелькнул огонёк признательности и облегчения, словно грубый уродливый рубец покрыли толстым слоем живительного бальзама. А может, так оно и было. - Спасибо ещё раз, Анна. Прощайте. - Прощайте. Не знаю, почему она предпочла подобное окончание стандартному «До свидания». Не знаю, почему ответила ей в том же духе. Я бежала через лесную полосу, относительно ловко минуя препятствия в виде корявых веток, грязных луж и корней деревьев. Не представляю, зачем исполнила свой финальный монолог о прощении – шестое чувство или некие высшие силы подтолкнули меня к сказанному… - Высшие силы? Ну и повело тебя, Анна! За лесом, там, где ещё совсем недавно сверкал погожий день и освещаемое солнцем зелёное поле, также шёл дождь. Дождь был повсюду, холодный и хлёсткий, одинаковый и разный в каждую следующую секунду, стиравший понимание того, который из них другой. Я неслась через мокрую траву, стараясь не думать о тяжкой участи испорченных кроссовок и своём неумении оставлять обувь чистой. Не думать о том, сколько моя тачка простояла на пустой дороге, сколько водителей проехало мимо, смутившись этой дивной картиной. Не думать о реализме и готике, о странном предложении, прозвучавшем под кое-где дырявой крышей, и невероятности случившегося в целом. Никогда не угадаешь, как начнётся новый день, и как он закончится. Вроде бы я это уже говорила… Успев почти синхронно распахнуть дверцу автомобиля и стянуть с себя забрызганную накидку, я юркнула в салон, часто дыша и дрожа. Дрожали конечности, громко стучало сердце, мысли перепутались и завязались в узел. Откинувшись на спинку сиденья, я не шевелилась, не предпринимала никаких попыток завести мотор и тронуться с места. На полу машины блестящим комом лежал дождевик, мои джинсы ниже колена снова промокли, в бардачке находились забытые покупки, но ни до чего этого не было дела. Капли на ветровом стекле, сбиваясь в стайки, превращались в образы из повествования Моники, и я поняла, что повело меня куда сильнее, чем казалось вначале. «Я предлагаю вам написать эту историю», - сказала она… Не знаю, сколько я так просидела за рулём, с трудом соображая и считая редкие тени чужих машин, скользившие мимо. Я не хотела писать это, не хотела имевшихся теперь знаний. Часы в мобильном показывали почти пять вечера, и стало ясно, что пробыла я в дышащих сыростью развалинах дольше намеченного. Гораздо дольше. Неуютная одинокая тоска взяла в невидимое кольцо, заставив вздрогнуть и во второй раз вспомнить о свитере на заднем сиденье. Схватив шмотку, я вытерла рукавом лицо и шею, а затем надела свитер поверх топа, чтобы хоть как-то согреться. Подозреваю, что холодно мне было вовсе не из-за разыгравшейся непогоды. «Я предлагаю вам написать эту историю…» Жалея, что не осталась в городе, я повернула ключ зажигания, осторожно двинувшись вперёд сквозь ливень. Двинувшись не к себе в квартирку, где утром смотрела телевизор, а наконец-то туда, куда собиралась – к родителям. Конечно, они безумно обрадовались и были столь же удивлены внезапным появлением вечно занятой дочери-писательницы. Мама посетовала на мой вид, загнанный и шальной, папа просто возблагодарил перерыв в моих делах за возможность выбраться на уик-энд. Я покивала, улыбнулась и отправилась переодеваться, испытывая чувство дежа вю. Тридцать лет назад в Эйвери-маунтин одна девушка точно так же приехала к родителям на выходные, терзаемая сомнениями… Правда, она была адвокатом, а не писателем, и время было утренним, а не вечерним и… - Да что с тобой такое, Анна?! * * * В ту первую ночь мне никак не удавалось нормально и спокойно уснуть, не удавалось полностью расслабиться и выкинуть лишнее из головы. То напоминал о себе висевший на спинке стула дождевик, просушенный и приведённый в порядок, то воображение отыгрывалось за время простоя, подбрасывая странные образы и картины. Лошади, озеро Хрустальная капля, мокрые блестящие дороги… Велосипеды, гладиолусы, чай, белая Ауди… И люди. Люди, которых я никогда не видела, те, кто был частью настоящего, а теперь ушёл в прошлое. В прошлое ли? Если только Моника Льюис действительно не сочиняла… Я встала с кровати и, подойдя к столу, включила ноутбук. Загадочная исповедь лесной обитательницы зависла прямо надо мной, не исчезая, но и не даваясь в руки. Хотелось потянуть за какую-нибудь ниточку, достать минимальное подтверждение услышанному, чтобы… Нет, превращать это в сюжет я не собиралась, однако, и любопытство не могла побороть. Естественное человеческое любопытство, подкреплённое писательской жаждой найти разгадку. Окошко поисковой системы загружалось дольше обычного, обрабатывая мой запрос на Филиппа О’Коннора. Само собой, я кое-что понимала в кинематографе и увлекалась отдельными лентами, но не могла сказать, что знаю абсолютно всех знаменитостей. В данной же ситуации идея представлялась вообще отчаянной и бредовой. Он мог сменить имя, взять псевдоним, перестать сниматься и опять, как делал прежде, уйти из профессии. Он мог, если на то пошло, не существовать на самом деле, придуманный спятившей от бродячего образа жизни дамой. Когда убеждённость в вымысле достигла критической отметки, песочные часы на экране сжалились надо мной – браузер выдал список страниц и разноразмерных снимков. Открыв галерею и несколько верхних ссылок, я занялась текстами и уже через несколько минут поняла, что сон исчез окончательно. Филипп О’Коннор был настоящим. Его не придумало больное воображение, он не брал псевдонимов и в последние десятилетия уж точно не покидал список мэтров Голливуда. Невероятная фильмография, благосклоннейшие отзывы, призы европейских кинофестивалей. Интервью, статьи в газетах… Он. Был. Настоящим. С большинства фотографий на меня смотрел пожилой мужчина, высокий и стройный, обнимавший партнёрш по проектам. Обладатель удивительно располагающей улыбки – тёплой, красивой, отражавшейся в глазах и подчёркивавшей морщинки вокруг них. Пара довольно старых кинокадров вызвала особый интерес: на них Филипп О’Коннор, одетый в исторический костюм, сидел на лошади. Правая рука сжимала поводья, левая свободно лежала на бедре. Мужчина, которому здесь едва ли исполнилось сорок, нахмурившись, смотрел куда-то за горизонт. И да – увеличив фото, я не смогла сдержать улыбки – нос действительно был длинным, но в пределах разумного. Блуждание по информационным ресурсам и галереям заняло много времени; я любовалась так, словно подростковые глупости напомнили о себе. Биография О’Коннора не дала каких-либо сведений о работе ветеринаром, впрочем, занятные факты нашлись. Он прекрасно ездил верхом, занимался благотворительностью, сосредотачиваясь на нескольких фондах защиты животных. У него имелась супруга – я внимательно изучила упоминания о ней и те редкие совместные снимки, что попадались: невысокая привлекательная женщина, она не являлась актрисой, но, сопровождая мужа на церемониях, никогда не терялась и не меркла на его фоне. Яркие платья, стильные причёски и, не смотря на возраст, дерзкие стрелки, подчёркивавшие кошачий разрез глаз. Такой была загадочная и далёкая Джуди О’Коннор. Закрыв вкладку из последних страниц, я сложила руки на груди и уставилась в экран ноутбука. Актёр и его супруга реальны – никаких сомнений. И что это мне даёт? Часы на полосе задач показывали половину третьего и как бы намекали на несвоевременность вопроса. Вздохнув, я зажгла настольную лампу, делая комнату ещё светлее. А ничего не даёт. Всё и ничего, как и старый добрый отель «Азалия», упомянутый в истории. Повернув голову, я взглянула на своё отражение в оконном стекле, точно именно там были ненайденные пока разгадки. Отель «Азалия» тоже существует – я не стала спрашивать у Моники потому, что и сама знаю. Прекрасное место для отдыха, облюбованное туристами, включая иностранцев: благополучное, достойное и стабильное. Едва ли в городе имеется кто-то, не слышавший об отеле; мы с друзьями в пору студенчества постоянно ездили на автобусе мимо главного входа… Игнорируя недовольные часы, я повторно зашла в Интернет и ввела новый запрос. Конечно, это могло быть элементарным совпадением, Моника подобно мне, наверняка всего лишь катается поблизости и ничего толком не знает, но… Что, если нет? Информации оказалось мало, и везде она была до тошноты одинаковой. Стандартный текст буклета, размноженный по сайтам, похожие друг на друга снимки залов, контактные телефоны и е-мейл. Хотелось получить больше, даром, что надежды на историю основания или список владельцев отдавали глупостью. По одной из ссылок выплыло фото нынешнего хозяина отеля – дородного лоснящегося типа, чья улыбка внушала трепет, а имя ровным счётом ничего не говорило. Поскорее закрыв этот ужас, я прижалась к спинке стула, чувствуя кожей пластиковую накидку. - Зачем вы доверились мне, Моника? И как теперь-то поступать? Надменную тишину ответа прорезало только моё собственное дыхание. Пожав плечами, я открыла новую страницу браузера и поставила на загрузку фильм с Филиппом О’Коннором. Тот самый, где были лошади и исторические костюмы… * * * Я не собиралась писать об этой истории, честное слово. Но узел из мыслей и сомнений пока не спешил развязываться, ибо на следующее утро я, безрезультатно помучив Интернет в третий раз, спросила зачем-то у отца, слышал ли он о конюшне Райнхорда. - Ты, наверное, имеешь в виду конюшню Уайлдвуда, детка? – поинтересовался папа, задумавшись. - Она одна такая на выезде, никакие другие мне неизвестны. Да и вообще это не моя сфера. - Угу, а конно-спортивный центр в соседней деревне? – с удивлением заметила мать, присутствовавшая при нашем разговоре. Отец ворчливо отмахнулся. - Анна спрашивает про наш город, а не про чужие деревни. - Да, но тот центр знают все, у меня коллега по работе пару раз с удовольствием выезжала туда и… - Дорогая, что за польза ребёнку от этих сведений? - Так, спокойно, спокойно, родители! – с улыбкой встряла я, пока диалог не перешёл в стадию конфликта. - Мне полезны любые сведения в принципе, но сейчас интересует одно конкретное место – конюшня Райнхорда. Мама с папой переглянулись. - Вроде ты раньше не увлекалась лошадьми, - пробормотал отец, - откуда это? Я развела руками. - Считай рабочей необходимостью и личной прихотью. Про Виктора Уайлдвуда я слышала, но лет тридцать назад где-то за городом должна была находиться ещё одна конюшня, куда больше и популярнее. - Ох, это ты загнула, милая, - рассмеялась мать, - вряд ли кто-то мог обойти Виктора в таком деле. - И масштабы не те, - добавил отец, - на нашу дыру два супер-конкурента – слишком сложно. Не знаю, как насчёт тридцатилетней давности, а в настоящий момент всё по части лошадей держит в руках только один преуспевающий бизнесмен, обсуждаемый нами. Я разочарованно вздохнула, кусая губы. Неверный запрос по неверному адресу. Обиженное любопытство требовало ответов, а дома мне дать их не могли. Надо было как-то выкручиваться… Мелькнула дерзкая мысль о том, что неплохо бы побывать на конюшне «преуспевающего бизнесмена» и навести справки там, или, на худой конец, в городском архиве, где знают всё обо всём. Раз уж несколько ниточек удалось поймать, не попробовать ли дотянуться и до прочих? После обеда, когда позади остались внеплановые работы в родительском саду, я снова села в автомобиль и поехала по накануне открытому маршруту. Дождевик, прихваченный с собой, лежал на заднем сиденье, рядом с крепким зонтом-тростью и яблоками для Розамунды. Узел из мыслей как будто немного ослаб, однако легче не становилось. Если быть предельно откровенной, меня взволновала история Моники. Взволновала настолько, что сейчас, почти сутки спустя, эффект не исчезал, а тянулся где-то в сознании, похожий на шлейф тяжёлого дорогого парфюма. Мне не было страшно – тревожно скорее. И горько, будто я ступила за границы недозволенного, о чём жалела. В каком-то смысле действительно ступила, влекомая случайно встреченной загадкой и не знающая, как с ней обращаться: сотворить сюжет или продолжать сопротивление. Я не разобралась, верю ли всему услышанному – верю ли, что Моника не сплела факты о реальных людях и местах в причудливый ложный узор. Где-то за ним навязчиво маячила Кэрол Грин, собственный творческий кризис и подписанный вчера контракт, условия которого никак нельзя было нарушать… Аппетитная комбинация, определённо! Оставив ненадолго идею с поездкой к Уайлдвуду, я рулила по успевшей подсохнуть дороге, глядя в обе стороны и ища ориентиры. Каждый километр зелёных полей был похож на предыдущий, впрочем, я, в конце концов, одолела полученное накануне описание пути и съехала на обочину. Сегодня на мне были всё те же джинсы, куда более грубые папины кроссовки и куртка, надетая ради дополнительной предосторожности. Вытащив из машины зонт с дождевиком и яблоки, я включила сигнализацию и с решительным видом двинулась к лесу. Со стороны, уверена, это представлялось невменяемым поиском приключений, но обещание вернуть вещь было дано. А я никогда не нарушала обещаний и не умела бороться с моральными соблазнами. - Эгей, Моника! Это я, Анна! Поглядывая то на небо, то на деревья, я готовилась в любую секунду раскрыть зонт и проверить собственную реакцию. Интересно, что мне сказать, если снова встанет вопрос о написании книги? Чего ждёт мисс Льюис – только ли выбора? Какие слова подобрать и как себя вести при встрече? В том, что встреча произойдёт, я не сомневалась, - наверняка буду реагировать глупо и по-детски. Анна Блейк, она же Мориарти, с новыми текстами управляется лучше, чем с новыми людьми. Но, конечно, сейчас это неважно, поскольку… - Моника, вы дома? Я привезла ваш дождевик и угощение для лошади! О своём присутствии я оповещала намеренно громко, допуская тот малодушный вариант, что хозяйка услышит и сама ко мне выйдет. Повторно испытывать все прелести другого дождя не хотелось, хоть при мне и был арсенал спасительных средств и… О чёрт, когда же я стала относиться к этому дождю с такой убеждённостью?! - Моника, вы здесь? Воздух пах чем-то сладким и сочным, маня и завлекая. Деревья обступили со всех сторон, мягко укрыв от солнца ветвями. Я продвигалась вперёд, не слыша ответа и запоздало соображая, что голые прежде ветви покрыты цветущей зеленью. И что осадки не выпадают на мою голову подозрительно долго… - Моника? Остановившись, я прислушалась, отлично зная, что не могла заблудиться, и всё-таки уверенная в обратном. Не хватало только потерять дорогу к той, у кого дорогу спрашивала… Где-то сверху пролетели с чириканьем птицы, неподалёку показался просвет, приближавший к пункту назначения, а тревога в душе усилилась. Реализм на месте. Куда делась готика? Я продолжила путь, стремясь поймать вчерашнюю мысль о двух мирах. Но она упорно ускользала, ведя и сбивая с толку, предлагая взамен себя обычный лес обычным летним днём. Ноги сами вынесли из-под тени и, оказавшись в знакомом месте, я от неожиданности зажмурилась, не сдержав изумлённого возгласа… …Всю поляну заливал яркий солнечный свет, густой и тёплый, похожий на бесконечный поток мёда. Вытоптанная дорожка исчезла – трава, вчера едва доходившая до колена, сегодня поднялась почти по пояс, изумительно свежая и упругая. Вперемежку с зеленью колыхались от лёгкого ветра лиловые цветочные головки – знакомство с родительскими клумбами позволило безошибочно определить мальву. В кронах звучали птичьи симфонии, а над головой, в сверкающем голубом небе ещё виднелась почти рассеявшаяся радуга… Обычный лес обычным летним днём. Ни голосов, ни конского ржания. Ни следа развалин или Моники Льюис. Прижав вещи к груди и ощущая нервные прыжки сердца, я стояла на краю поляны, не в силах отвести глаз. Не в силах собраться и попробовать поискать тех, кто мог одарить меня обманом зрения. Шли вторые сутки личных потрясений и открытий, и не было уверенности, какое из них – последнее. Наконец, справившись с собой, я шагнула вперёд, внимательно глядя под ноги и по сторонам. Бредовая надежда на то, что я заблудилась, лопнула, стоило припомнить расположение деревьев, замеченное вчера при прощании с Моникой. Прощании… Почему она сказала не «До свидания», а «Прощайте»? Я же дала слово вернуться. Зонт, используемый для раздвигания травы, пришёлся очень кстати – получилось вовремя увидеть жёсткое препятствие и не споткнуться. То ли пень, то ли какие-то коряги… Перехватывая пакет поудобнее, я нагнулась, чтобы рассмотреть находку, и внезапно замерла. Передо мной были куски кирпича, здорово раскрошившегося, почти незаметного в цветочном море. Приглядевшись, я обнаружила чуть дальше ещё одно тёмное пятно и, отогнув стебли мальвы, нашла второе кирпичное возвышение. Не выпуская вещи из рук, я сделала несколько шагов в сторону, подчинившись смутной догадке… Под левой ступнёй раздалось хриплое шуршание третьего препятствия… Я обошла всю поляну целиком, воспроизводя вчерашний путь и дополнительно исследуя травяные заросли. Я старалась не думать, отложить выводы, но долго откладывать не получилось, когда удалось найти остатки почти всего фундамента конюшни. - Вот ты и начинаешь верить в конюшню, Анна, не так ли? Рукава снятой куртки были завязаны вокруг талии. Я стояла посреди лилово-зелёной плантации, выросшей за одну ночь, на месте, где ещё накануне вечером находился приют бездомной адвокатессы, с кроватью, пледом, печкой, клячей и минимальными признаками цивилизации. Теперь список признаков сузился до старой, древней, пожалуй, кирпичной кладки в нескольких местах. И у меня не имелось ни свидетелей, ни предприимчиво сделанного на мобильник фото. И готический холодок действительно испарился. И я поневоле начинала верить своим глазам… Потому что как-то сразу поняла, что Монику Льюис бесполезно ждать или искать в пустом лесу. И потому, что нелепый прозрачный дождевик по-прежнему был у меня в руках – нагретое ладонями подтверждение адекватности молодой писательницы. Я опустилась на землю, дотронувшись до лба и борясь с искушением обнаружить у себя жар. «Вы сами поймёте, что здесь – правда…», - сказали мне в прошлую пятницу. На глазах выступили слёзы, идея с поездкой к Уайлдвуду вдруг показалась абсурдной. Впервые за прошедшие сутки я отважилась пропустить исповедь Моники через себя, почувствовать не умом, а сердцем. Просто сидела на примятой траве, оставив зонт и яблоки рядом, но боясь расстаться с дождевиком. Мне не было больно или плохо, это и плачем-то назвать получалось с натяжкой – слёзы, однако, текли. Я им не препятствовала, обнимая пластиковую накидку и рисуя в воображении лица. Упоминание правды, диалог на улице, фраза Кэрол в кабинете – всё сложилось… Я поняла и поверила. В Джуди и Филиппа, молодых и ярких, в смешливую Кэти, лёгкую на подъём, в рокового красавца Гэбриела, терпеливых сестёр Льюис, амбициозную Монику… Где-то позади, над прочими, было ещё одно лицо – то, которое навеки впечатывается в память, но которое никогда не удаётся нарисовать. Я смотрела на заросли мальвы и представляла Магду Сазерленд. Я точно знала, что вчера здесь шёл дождь, и он был другим, и ни о каких обманах зрения и речи быть не может. Потому что ещё одна точка отсчёта - моё скитание по окрестностям – тоже предопределено. Потому что Она приняла это искупление и простила… Слёзы высохли, дышать стало немного легче, и губы тронула улыбка. Пережив на лесной поляне маленький катарсис*, я подняла глаза к небу. - Спасибо. За Монику. Примерно через час я прикатила домой к родителям, пребывая в лиричном расположении духа. Ни в какой архив или на конюшню я не поехала, решив, что видела достаточно, и нет нужды выворачивать наизнанку очевидное. Нет нужды спускать на землю то светлое, что окрылило меня среди цветов. Дождевик, аккуратно сложенный, занял стол – я никому ничего не объясняла и подумала, что вполне имею право на маленький «трофей», раз уж он не исчез вместе со своей владелицей и конюшней. Пусть это возместит неудовлетворённость любопытства фактами и послужит своеобразным талисманом. Ещё день спустя, вернувшись на квартиру, я осознала, что кризиса и нерешительности больше нет. Распахнутое окно, здоровая кружка какао, включённый ноутбук – всё заняло свои места, а узел из мыслей наконец-то распался на составляющие. Я открыла новый текстовый файл и, глотнув горячий напиток, начала писать… Я писала о людях, живших когда-то в нашем городке – об их судьбах, отношениях, страстях и проблемах. Веря и зная, я писала о дружбе и подлости, о бескорыстии и страшных ошибках. Моя книга будет о предопределённых точках отсчёта. Моника, её друзья и жертвы, те самые «сломанные судьбы» - я создавала их заново, день за днём бережно счищая десятилетия и забвение с человеческих душ. Под порхавшими по клавиатуре пальцами возрождались трагедии и счастливейшие моменты, возрождался мир Винсента Райнхорда и его близких, мир незнакомых мне мужчин и женщин, центром которого была рыжеволосая Магда. Впервые с тех пор, как стала писателем, я думала не о возможном коммерческом успехе романа, а почти исключительно о главной героине. О том, что у каждого из нас, по сути, своя Магда Сазерленд – одни готовы на всё ради неё и окружают любовью, а другие безжалостно калечат в угоду собственным слабостям. Но она умеет принимать и прощать и тех, и других – пусть не сразу, пусть это приходится заслужить, но правда в том, что она тоже любит. Моя книга будет о любви… …Очередная кружка – на сей раз с кофе – встала возле настольной лампы. И хотя я не могла с точностью предугадать реакцию Кэрол, вряд ли ждавшей от меня мистических сюжетов, не могла быть уверенной, какое место получу в рейтингах, и действительно ли удастся перейти на новый уровень… я могла надеяться. Надеяться, что читатели оценят и увидят самоотдачу в произведении; надеяться, что однажды в очереди за автографом окажется взрослая Аманда Льюис – и я узнаю её по золотому кулону. Надеяться, что так, как раньше, уже не будет – а будет по-другому и лучше. Надеяться, что в каком-то уголке земного шара вновь появится Магда, искренняя и прекрасная, та, кто проживает множество жизней и позволяет увидеть рай на земле. Моя книга именно о ней. Прокрутив увеличивавшийся в размерах текст на самое начало, туда, где дожидалась своего часа пустая пока первая страница, я набрала на белом фоне всего два слова:

История Ангела.

КОНЕЦ. 24.12.13

_____ * Процесс эмоциональной разрядки, способствующий снятию тревоги.