История Ангела

ОТ АВТОРА: Когда-то в интервью для литературного журнала меня спросили о творческих планах на ближайшее будущее. Я ответила, что в планах - активная и плодотворная работа над романом "История Ангела". Ответила так - и сама не поверила, что когда-нибудь вернусь к нему. Забавно, что сегодня, в прекрасный весенний день, я выкладываю сюда последнюю главу и эпилог. Enjoy! _______ - Значит, уже завтра выписывают? - Да. - Это здорово. Честно говоря, все по тебе ужасно скучают. Сидевшая на кровати Моника фыркнула, ничего не ответив. Правда, получилось не саркастично, скорее жалко. Скучают по ней, ага… Эрик, навестивший подругу в последний день пребывания в госпитале, привычно поделился новостями, а ещё прихваченным где-то по дороге пакетом чипсов. Чипсы девушка охотно попробовала, однако новости слушала вполуха. Нет дела. Ни до чего нет дела. В душе поселилась апатия, сухая и кислая. Мужское бормотание сменяло интонацию за интонацией, а Моника только кивала изредка, изображая внимание. Ей не было бы разницы, если бы рядом вместо помощника судьи гудел пылесос, но, в конце концов, пора вливаться в общий скоростной режим. И пора признать, что Бёртону следует быть хоть чуточку благодарной за участие… - Мо, ты меня совсем не слушаешь? – набравшись смелости, мужчина воспользовался тем прозвищем, к которому прибегали исключительно её близкие. Впрочем, это сработало. - Слушаю, Эрик, слушаю. Как странно, что нет раздражения… - Ты чем-то обеспокоена? Это… разговор в нашу первую встречу здесь? А про что они там говорили? Ах, да… - Оно самое, - кивнула Моника, вспоминая Кэти, - и оно, и другое. И всё остальное… Пауза. - Может, теперь расскажешь? Если хочешь, конечно. Девушка снова фыркнула. Расскажешь… Расскажешь? Что такого произошло за минувшие две с половиной недели, о чём она могла бы поведать? Всё и ничего, да простится этот пафос. Представив реакцию Бёртона на поток уничтожающей откровенности, Моника опустила голову. Мужчина, конечно, заслуживает благодарности, и, тем не менее… - Знаешь, а я должен кое в чём сознаться, - Эрик, не дождавшись, не уловив мгновенной смены настроения подруги, заговорил первым, - тебя тут искали на днях. Высокий тип, в пиджаке и мятых джинсах. Мисс Льюис, встрепенувшись, повернулась к коллеге. - С короткой стрижкой и длинным носом? - За нос не поручусь, а про стрижку – верно, - согласился Эрик, - и его звали… - …Филипп О’Коннор, - безошибочно угадав ветеринара в незнакомце и отвлёкшись от безрадостных мыслей, закончила девушка, - но что ему понадобилось? Ты его видел или врачи? - Я. Мо, прости меня, пожалуйста. Я немного виноват перед тобой. Этот О’Коннор просил передать, что с Космосом всё в порядке. Ты никого, кроме меня, не хотела принимать, и поэтому его не пускали. А мы столкнулись в коридоре и… - С Космосом всё в порядке? – переспросила Моника. - В каком смысле? Ты можешь не говорить загадками? Помощник судьи поглядел на адвокатессу, медля и сразу сникнув. Предчувствие, что ей что-то очень сильно не договаривают, подтвердилось в следующее мгновение, когда мужчина, пересилив себя, произнёс: - Ну… Дело в том, что на вашей конюшне пожар случился… - ЧТО?! Апатия и самоедство, треснув по углам, осыпались в считанные секунды. Моника, едва не падая с кровати, подскочила, округлив глаза и вцепившись в плечи Бёртона мёртвой хваткой. - Пожар?! Сердце скакнуло от умеренности к неадекватности и забилось в каждой клетке тела. Эрик, досадуя на своё неумение быть деликатным, рассказал, как несколько дней назад встретил в коридоре госпиталя молодого мужчину, направлявшегося к Монике. Бёртон остановился возле непреклонного врача и незнакомца, сразу не разобравшись, в чём дело – последний был явно взволнован, расстроен, рассержен и ругался так, что на компанию пару раз испуганно оглянулись. Потом, познакомившись с другом общей знакомой, тип в мятых джинсах представился как доктор О’Коннор, пытаясь всё с тем же энтузиазмом попасть в палату или, по крайней мере, донести нужную информацию до той, кому она предназначена. - Чёрт возьми, мистер, ситуация чрезвычайная! - воскликнул Филипп. – Если вы так печётесь о Монике, сообщите ей, что Космос не пострадал! - А Космос – это, конь, верно? - Верно. Меня разрывает на части взвинченная толпа людей, буду благодарен за любую помощь! О’Коннор скептически посмотрел на Эрика, точно решая, заслуживает ли собеседник доверия, и не проще ли самому пройти к Монике, наплевав на дурацкие условности. Помощник судьи, не имевший опыта общения с измотанными нервными ветеринарами, облизал губы. - Я передам всё и попрошу её связаться с вами, доктор, сразу, как будет возможно. - Спасибо. Видит Бог, с этим пожаром ещё предстоит возня… Филипп, тяжело вздохнув, направился к выходу. Эрик, уже готовый поинтересоваться насчёт чрезвычайной ситуации, ошарашено смотрел, как доктор едва не столкнулся с кем-то по пути. Пожар… Пожар на конюшне??? Тем же вечером он получил подтверждение словам О’Коннора, найдя в газете заметку о происшествии. И вот теперь… - …Если верить новостям, всё ведёт к возбуждению уголовного дела, - подвёл черту мужчина, - по своим каналам я кое-что выяснил – пожар здорово изуродовал постройку. Крыши, считай, нет и… - …И ты идиот, Эрик, - перебила Моника отчёт о выводах и соображениях, - почему сразу не рассказал мне?! Взгляд пробежался по палате, мозг заработал вдвое быстрее, утопив ещё недавно сковывавшую тело апатию. - Мо, но ты сама просила никого не впускать. Ты и меня-то пару раз предпочла не видеть. И потом, волноваться… - Предпочла – не предпочла, какая разница? – огрызнулась мисс Льюис. - Ты мог бы догадаться! Ну вот, пожалуйста, а намеревалась быть благодарной… Зато переволноваться не успела! Эрик, разбитый вместе со своими аргументами, беспомощно развёл руками, глядя на ловко заплетавшую косу девушку. Переусердствовал… Моника, созерцая исключительно собственные волосы, держалась минуты две, но затем сокрушённо выдохнула, словно преодолевая внутренний рубеж. - Извини. - Что? – помощник судьи удивлённо распахнул глаза. Девушка перетянула косу резинкой. - Извини меня… За резкость. Пауза. Вспышка энергетического шока, погаснув, снова перешла в спокойствие. Моника прикинула, что нужно поскорее вызвать врача и покончить с неловкой заминкой. Другие мысли упорхнули, оставив на своём месте Эрика. А тот реагировал так, будто извинения адвокатессы звучали, по меньшей мере, странно и нелепо. Впрочем, он прав. Часто ли она извинялась, хоть перед кем-то? Бёртон, улыбнувшись, сразу стал похож на застенчивого школьника. Глаза, правда, были грустными. - Пустяки. Могу я для тебя что-нибудь сделать? Девушка приняла эту застенчивость и очередную попытку помочь и оказаться полезным. Даже пару раз прозвучавшее «Мо», никогда не употребляемое Эриком прежде – его тоже приняла. Наверное, благодарность всё же прорывалась наружу. Или две с половиной недели, проведённые на грани реальности и сумасшествия. - Можешь, - кивок в ответ, - я выписываюсь сегодня. И буду рада, если ты меня подвезёшь… * * * Когда Моника вышла из госпиталя, перевалило уже за полдень. Небо было не бело-голубым, а однотонным серым, и ветер, скользнувший по широким ступеням у дверей, казался излишне холодным. «Вот она, осень, всего-то на пару недель раньше своего календарного срока», - пришла в голову мысль. Девушка поплотнее запахнула на себе нелепую куртку, смотревшуюся безразмерной. То ли волнение захватило разум, то ли и правда похудела… Вокруг шумела жизнь, давно и нетерпеливо дожидавшаяся мисс Льюис, а последняя просто стояла на лестнице, пряча смятение и тревогу, словно тот позорный домашний свитер, в котором так недавно бегала по улицам. - Пойдём, - Эрик, положив руку ей на плечо, кивнул в сторону парковки, - ты не собираешься прямо сейчас к ветеринару, правда? Моника собиралась, пребывая на гребне волны шока от последних новостей. Очень даже собиралась. Однако собственный вид в большом зеркале на первом этаже заставил притормозить и призадуматься. Бледная, ненакрашенная, вся из острых углов, кое-как скрытых под мятой одеждой. С грязной головой. На неузнаваемом лице глаза были яркими всполохами – осколками изумрудной зелени, выцветшей теперь, подчёркнутой не косметикой, а тёмными кругами. Две с половиной недели… Она не поехала к О’Коннорам, вняв разуму, твердившему о необходимости попасть сперва домой и привести себя в порядок. Она не стала спорить с Эриком и врачом, осторожно заметившими, что один день ничего не решает для пациентки. Моника просто предпочла сделать по-своему – как и всегда. События требовали внимания, Космос и конюшня требовали внимания, наконец, собственные внешность и здоровье требовали внимания – с её вывихом по-прежнему носились как с тающим куском сахара. Пусть один день что-нибудь решит. Две с половиной недели… Она села в машину Эрика, глядя на городские улицы и людей с каким-то изумлением. Привычные звуки, привычные жесты. Привычные места, цвета и запахи… Может, душу заполнила и не апатия вовсе, но оцепенение и испуг. Будто недостаточно отбоялась… Моника, отвернувшись к окну, следила за мельканием силуэтов, в тайне завидуя каждому из беззаботной толпы. Сложная логическая цепочка пришла к тому звену, с которого началась – к предложению Бёртона довериться ему. Довериться… Странное слово для особы, доверявшей в последние месяцы исключительно внутренним голосам. Голосам, ныне молчавшим – любым, и плохим, и хорошим. Эти голоса подтолкнули её к болезненной крайности и столь же болезненному выводу. Поздно доверять. Всё уже никогда не будет так, как прежде. Как верно – не будет. Монике, позволившей тихонько включить в салоне автомобиля радио, несколько улиц показались бесконечностью. Допуская мысленно, что мало отбоялась, девушка, тем не менее, осознавала, что успела увидеть и передумать за две недели больше, чем за целые годы. Ключи, злосчастная бижутерия в карманах, омертвевший без подзарядки телефон… Квартира встретила плотной тишиной и тонким слоем пыли на предметах. Разбросанной обувью. Упавшим с вешалки плащом. Духотой. Всё замёрзло с того дня, как хозяйка апартаментов выскочила из дому, узнав про несчастный случай… Казалось, это было с кем-то другим Моника прошлась по коридору, ощущая неловкость и тоску. Вот и вернулась из госпиталя… Обычная, на первый взгляд ситуация, да только сердце сжимает чувство, сродни тому, что испытывает оказавшийся на свободе узник. Или человек, чью жизнь перевернуло никому не доступное откровение. Уж будто! Свою жизнь она перевернула сама, ещё раньше всяких откровений. Распахнув окно, девушка села на диван, глядя на собственные колени и руки. Пальцы, сияя остатками лака, соединились в замочек. Значимость рекомендаций врачей, повторяемых все последние дни и едва ли не гипнозом вбитых в сознание, померкла в знакомой обстановке. Одними рекомендациями тут не обойдёшься – вероятно, в некоторых ситуациях особо и советовать нечего. Например, ей. Здесь и сейчас. Десятки вопросов, получив свободу, разом атаковали, требуя решить их немедленно. Принять душ. Зарядить телефон. Разобраться со звонками и работой. Связаться с О’Коннорами и узнать, как обстоят дела на конюшне. Это можно было бы сравнить с водоворотом и… Чёрт, да ни с чем это нельзя сравнить! Подождёт ещё чуть-чуть! Моника помотала головой, поднимаясь и вновь подходя к открытому окну. Полупустая сигаретная пачка на подоконнике… Пальцы схватили её и тут же отбросили. Рефлекс, курить нет желания. Эрик, отпущенный с благодарностью – вполне искренней вроде бы – так и не услышал заветной повести о двух с половиной неделях галлюцинаций и воспоминаний. Хорошо, что не услышал. Мисс Льюис, рассматривая дом напротив, порадовалась за пребывавшего в неведении коллегу. Видимо, никто и не услышит – не потому, что поделиться не хочется, а потому, что просто не выйдет сделать это… Что она скажет? Последняя ночь в компании олицетворявшей совесть Магды, с множеством сцен, пронёсшихся перед глазами – от неприятных до действительно тяжёлых – ясно показала: жизнь раскалывается как пересохшая почва. Уже раскололась, на «До» и «После». Убийство, совершенноё, но никому не запомнившееся… Оказывается, так бывает. Преданные люди, ушедшие в никуда… Да-да, так тоже бывает, разве она не предавала? Разве она не пользовалась ими? Права была эта рыжая, кем бы ни являлась на самом деле. По привычке хотелось добавить «художница». Моника криво усмехнулась, увидев в одном из окон шушукавшихся мальчишек. Однажды её внутренние демоны исчезли, теперь исчез и голос Магды… По необъяснимой причине мисс Льюис точно знала, что спокойствие в голове теперь навсегда. Но это «навсегда» унесло с собой не только ревность и собственнические порывы… За спиной послышался шорох. Резко повернув голову – так, что в шее стрельнуло – девушка не заметила ничего подозрительного. Листы кальки, неплотно прижатые письменным набором, откликнулись на сквозняк лёгким шуршанием. В сердце печально завибрировала невидимая струна. Моника смотрела на бумагу и пластиковые папки по соседству, догадываясь, что вот-вот в комнату войдёт Карла и начнёт ругаться бардаку на рабочем месте. Безобразию, ею самой и устроенному… Вот, поправив сунутый за ухо карандаш, девушка займётся циркулями и скажет, как бы между прочим, что утром позвонила Кэти. Выяснится, что в разгар небрежно-поэтической уборки наследница Харрисонов случайно смахнула на пол кассету с любимой мелодрамой. И теперь на вечеринке грядёт очередной просмотр Хичкока, а она, Моника, знает, как такие фильмы не любит Карла… И прочее, и прочее, и прочее. …Мисс Льюис обвела пустую одинокую комнату уставшим взором. Тишина… Сухая пропылённая тишина. Никто не войдёт. Никто не позвонит. И с циркулями возиться никто не будет. Потому что НЕ-КО-МУ. Рука безжалостно схватила сигаретную пачку, швырнула изо всех сил. Вялый шлепок в районе стены… Сил-то нет совершенно. Моника, прикусив дрожащую губу, пожалела, что пачка лёгкая и ничего по пути не сшибла. Кажется, именно так поступали в любимых Карлой мелодрамах – с дешёвым пафосом швыряли предметы и потом заливались слезами… В глазах, подтверждая теорию, защипала непрошенная влага. - Будь оно всё проклято, - прошептала Моника в отчаянии, - и я – в первую очередь… * * * - Иду я, иду! Одну минуту! На стук и несколько настойчивых звонков в дверь раздались шаги и громкий голос по ту сторону. Моника, никак не ожидавшая подобной проворности, растерялась. Джуди. Дома. Открывает. Впрочем, чего ещё ожидать-то, ветеринары иногда бывают дома. Даром, что о её визите О’Конноры не предупреждены. Ритмичные щелчки ключа в замке, лёгкая возня… Сердце болезненно и испуганно ухнуло куда-то в район живота. - Моника? – дверь, приоткрывшись на пару мгновений, тут же захлопнулась и открылась уже нормально – хозяйка сняла цепочку. Мисс Льюис, ощущая себя неловко под взглядом женщины, успела пожалеть о приезде. - Здравствуй, Джуди. Извини, что без звонка. В самом деле, какого чёрта она не потыкала в кнопки телефона? Плевать на мобильник, имелся ведь ещё и домашний. Домашний, на который коллеги, пребывавшие в неведении родители и взвинченный Филипп наговорили целую кучу сообщений. Сопоставив несвоевременность визита с уважительностью его причины, девушка уже готовилась оправдываться. Хозяйка, однако, решила за неё – отступив на шаг, миссис О’Коннор сделала приглашающий жест. - Входи, пожалуйста. Чаю или кофе хочешь? - Что? Это было настолько неожиданно, настолько любезно и совершенно не по сценарию, что Моника, округлив глаза, не сразу сумела ответить. Вопреки лояльности и общеизвестной нестандартности поведения Джуди, мисс Льюис продолжала видеть в ней врага. Ладно, не врага, конечно, скорее подозрительное и непостижимое нечто. Этакую милосердную хозяйку, занимавшуюся воспитанием нашкодившего кота. Миссис О’Коннор, не замечая или делая вид, что не замечает очевидного смятения своей недо-соперницы, окинула удивлённым взглядом простые тёмные джинсы гостьи, плотную толстовку на «молнии» и чуть влажные волосы, заплетённые в косу. - Думаю, немного чая тебе не повредит, идём, - кивнула женщина в сторону коридора, первой направившись вглубь. Монике не оставалось ничего другого, кроме как принять правила странной игры и следовать за хозяйкой. Глаза, впервые видевшие облагороженное после свадьбы жилище, то и дело выделяли из общей картины детали – типично О’Коннорские: удивительно яркие обои, наклейку на зеркале, соседствовавшие на крючках скромную мужскую джинсовку и аляповатую женскую сумку в лоскутах. Игра контрастов. Моника, оставив кроссовки рядом с двумя парами супружеских, прошла вперёд и вправо, в кухню. Джуди насчёт чая, кажется, не шутила, размещая уже на столе поднос с набором необходимого. - Не волнуйся, мы перекочуем в гостиную, когда чайник будет готов. Печенье или вафли? Ты насчёт пожара, конечно, слышала? Что ж, тему она умеет менять удивительно быстро. - Мне всё равно. И да, слышала, - промямлила мисс Льюис, догадываясь, по отсутствию звуков со стороны других комнат, что с Джуди они в квартире одни. Женщина, хмыкнув, достала из шкафчика и печенье, и вафли. На всякий случай. - С Космосом всё в порядке, думаю, тебе сообщили. Он пока у Уайлдвудов, мы решили, так будет удобнее, тем более что у братьев как раз имеется место для нескольких лошадей. - Нескольких? А остальные в Вестфилде? - Угу, отвезли в конно-спортивный центр, - из холодильника была извлечена небольшая бутылка молока, для общего комплекта, - спортсмены в панике, если честно. Ни одна лошадь не пострадала, но напуганы животные были очень сильно. А скоро ещё и на конкур брать сразу четырёх… В общем, все эти дни нас разрывали на части то владельцы, то местные призёры. Аккуратно залив кипяток в заварочный чайник, Джуди занялась салфетками и сахаром. Моника, пристроившаяся на табурете точно робкая простолюдинка в гостях у королевы, с трудом переваривала услышанные новости. Пожар, лошади… Спасённые лошади… Но как, чёрт возьми, их спасли, если вся конюшня сгорела? Как одно вяжется с другим?! - Я сама задаюсь этим вопросом, - судя по реплике Джуди, сомнения всё же были высказаны вслух, - работники, остававшиеся для обхода, ничего толком и не объяснили. Огонь просто вспыхнул – и всё. Ещё не известно, кто напуган больше, впрочем, нельзя винить в подобной ситуации за страх. - А что же Винсент? – решив проявить хотя бы подобие полезности, Моника приподняла перед подхватившей поднос хозяйкой бусы в дверном проёме. - Если я хоть что-то в этом понимаю, он должен получить страховку. - Разумеется. Мы говорили на днях, пока не закончится вся эта ерунда с псевдоуголовным делом, Винс останется в Вестфилде – ребята высоко ценят его организаторские способности и предлагают там работу. После несчастий вроде его, думается, лучшего варианта для Райнхорда и нет. Моника, почти дышавшая в затылок медленно двигавшейся женщине, замерла. - Несчастий? Случай с конюшней, хоть и масштабный, но вроде единичный. Плечи Джуди под тонкой серой водолазкой напряглись. Мисс Льюис нетерпеливо переступила порог комнаты. - Послушай, что ты имеешь в виду под «несчастьями»? Пауза. Супруга ветеринара осторожно пристроила поднос на журнальный столик. Моника, не удостоенная ответом, удивилась внезапной смене настроения и машинально глянула по сторонам. Гостиная О’Конноров соответствовала коридору и яркой кухне – просторная, ставшая в чём-то вычурной, но уютной. Клетчатые занавески, гитара поперёк кресла, книжные полки, часть которых наверняка занимают рабочие пособия и всякие энциклопедии… Мисс Льюис, улыбнувшись, краем рта, перевела взгляд на пространство между двумя стеллажами и внезапно похолодела. На бюро из светлого дерева стоял большой снимок в украшенной траурной лентой рамке. С фотографии смотрел Гэбриел Салливан… Джуди, поймав взгляд гостьи, вздохнула. - Ответ на твой вопрос о несчастьях. У Винса умер племянник, ты, кстати, с ним знакома… Монике показалось, что пол, потолок и стены враз поменялись местами, сплющились, растворились в вязком тумане. Как завороженная она уставилась на снимок, едва ли обратив внимание на глагол в настоящем времени. Зачёсанные назад волосы, легчайшая улыбка, тронувшая губы мужчины, грустные глаза, взгляд которых здесь почему-то не искрил… Но всё равно впечатывался в душу. И страшно нелепый, неуместный кусочек чёрного шёлка на тяжёлой металлической рамке. Этого не может быть… Как?! Когда?! - Не так, чтобы очень знакома…, - через силу проговорила (или прохрипела?) мисс Льюис, интуитивно поняв, что молчать слишком долго нельзя, - но это… он же такой молодой… Что случилось? Она не заметила, как тоже использовала настоящее время. Она не могла поверить, что видит проклятую ленту на портрете этого человека. Руки, взявшие чашку, дрогнули, от чего немного напитка пролилось на блюдце. Джуди, к счастью, занималась своей порцией и смотрела на поднос. - Сердце остановилось. Он просто уснул… и всё. Моника вцепилась в тонкий фарфор ещё сильнее, готовая смять его подобно бессмысленной бумажке. - Давно? - Почти полторы недели назад. Джуди шумно высыпала печенье в вазочку и схватила одну из салфеток, стремясь также занять руки. Полторы недели… Великий Боже, полторы недели, проведённые в госпитале! Мисс Льюис, боясь вдохнуть, отпила чай, не обратив внимания на то, какой он горячий. В сознании забрезжила догадка – не смутная, но вполне определённая. Губы – прикушенные, а затем растянутые в болезненной гримасе, выдали позорно-трусливое: - Сердце остановилось… Как это … странно. И, спустя мгновение, ещё более трусливое: - Соболезную… Лёгкий шёпот, стоивший усилий, тяжело повис в воздухе. Спокойно, нужно вести себя спокойно… Взгляд скользнул с портрета на чашку, изучая затейливый изгиб ручки. - Спасибо. Только это не странно, а страшно, - возразила миссис О’Коннор, приглашая присесть на диван, - впрочем… так для него будет лучше. Моника, обожжённая этой последней фразой, испуганно воззрилась на женщину, словно боясь проверить, уж не ослышалась ли. Боясь поверить и убедиться. Ноги кое-как донесли до дивана. - Что ты говоришь? Разве смерть может быть лучше? О, надо же, как стала мыслить! - Может, и довольно об этом, - заметила Джуди, тут же меняя тему, - как твоя нога? Фил сказал, что у тебя был вывих… Мисс Льюис, путаясь в мыслях, кляла про себя эту беседу и вообще свой визит. И дурацкий чай. И интерес к её делам. Хозяйка, вся такая вежливая, гостеприимная и положительная, расспрашивала девушку о самочувствии, плохо представляя, что творилось у той в душе. А в душе горело едкое ядовитое пламя боли. Наверное, его почти буквально можно было почувствовать, если прислушаться к ощущениям, но Моника прислушиваться не хотела. Не сейчас и не здесь. Она, делая глоток за глотком, что-то отвечала на автопилоте, говорила о каких-то упражнениях, вспоминала в кратком пересказе рекомендации, повторяемые для неё целую вечность назад. Вечность? Да их только сегодня и повторяли! О чём ещё шёл разговор, а? Время остановилось и начало вращаться – ни вперёд, ни назад, только на месте, засасывая и не давая освободиться. Ты не заслуживаешь освобождения. Как и того спокойствия, о котором просила… Моника кивнула – не то в ответ на мысли, не то словам Джуди, рассказывавшей о чём-то. - …Я, вероятно, поспешила, обрисовывая Томсону ситуацию. Но он, по крайней мере, теперь будет готов, если придётся искать нам замену. Всё понимает, переживает… Как ни крути, а он нас обоих практически воспитал и вырастил… «Переживает»… «Искать замену»… Минутку, замену? - Прошу прощения, что? – мисс Льюис, втягиваясь обратно в реальность клетчато-книжной гостиной, помотала головой. Действительно, о чём шёл разговор? Ей задавали вопросы? Или она слушала, молча теребя сухой крекер? Джуди, бросив на гостью слегка удивленный взгляд, разлила по чашкам остаток чая. - Ты в порядке, Моника? Девушка едва сдержала усмешку на риторический вопрос. - Пожалуй. А что за замена? Почему? В принципе, она имела право на любопытство – потому, хотя бы, что ничего не поняла или всё прослушала. Интересно, Джуди не жалеет о своей неуместной инициативе и этом разговоре, который совершенно не клеится? Не найдя ответа, Моника покрепче взяла блюдце, стремясь успокоиться и не преуспевая в этом. Миссис О’Коннор взволнованно облизала губы – то ли недоумевала, что происходит с собеседницей, то ли размышляла, стоит ли полностью откровенничать. Наконец, очередные положительные качества взяли верх, а может, это был тот факт, что делить им с бывшей пассией мужа нечего. - Несколько дней назад Филиппу позвонили из Голливуда. Предлагают роль в новом фильме. И мы поэтому… Она, не договорив, развела руками, как будто стремясь оправдать законную искреннюю гордость во фразах. Эту гордость за супруга едва ли могли скрыть сомнения и множество неотвеченных неозвученных вопросов. Моника уставилась на хозяйку, гадая, сколь диким получился взгляд и как его истолкуют. - Ты не шутишь? Он ведь давно завязал с актёрской карьерой… - Знаю, - согласилась Джуди, - и мы оба вначале тоже не поверили – время для розыгрышей и Рождественских чудес крайне не подходящее. К тому же Фил был уверен, что его данные из общей базы лет сто назад удалены и никого не интересуют в связи со сменой профессии. Но роль, как ему сказали, достаточно интересная и большая, пускай и не главная. И его хотят взять сразу, представляешь? Без кастинга и прочей возни, какая обычно полагается… Джуди пожала плечами, глядя с задумчивым видом прямо перед собой. Гордости в голосе стало больше, хоть к ней и примешалась огромная порция изумления. Моника хорошо понимала это изумление, сидя рядом и не зная, как реагировать на такие полярно-разные новости. На все вместе, сразу и по очереди. Горло сдавил странный спазм, срикошетивший куда-то в душу… Может, упоминание Рождественских чудес – это как раз то самое, нужное и верное? Догадка в сознании стала крепнуть, заставив дрожащие руки поставить чашку на столик. Не смотря на крепкий горячий напиток, Монику била дрожь. - Он… уже согласился? - Хм? Пока нет, был настолько в шоке, что сначала едва не послал звонившего куда подальше. А потом попросил немного времени, чтобы подумать. Вернув свою чашку на поднос, женщина поднялась с дивана. - Хочешь правду, Моника? Я бы предпочла уехать отсюда, из этого города. Я люблю Уиндблоу, моё родное местечко; люблю лошадей и свою работу. Но за эти полторы недели…, - Джуди подошла к бюро, взяв фотографию в руки, - да нет, впрочем, ещё пораньше… В нашей с Филом жизни случилась одна история, о которой ты не знаешь. История связанная с этим человеком, - она кивнула на снимок, - безумно больно, когда уходит твой лучший друг, полный стремлений и надежд… Какое бы решение ни принял Филипп, я, разумеется, поддержу его, но мне самой кажется, что нам лучше уехать. Как терапия, понимаешь? Мы будем, если всё так сложится, время от времени возвращаться, чтобы присматривать за могилой, но в остальном… Джуди бережно вернула фотографию на бюро, избегая прикосновений к чёрной ленте. Моника, сжавшись, как от удара, смотрела на её пальцы, разрываясь между желанием закричать и выбежать вон из этой квартиры. Хотелось плакать и брыкаться, хотелось сказать, что она знает, Господи, всё она знает об их загадочной истории – сама приложила к ней руку и стала виной. Они обе оказались вовлечены в случившиеся события, вольно или невольно – теперь без разницы. Хотелось спросить у хозяйки, неужели это не очевидно, что пожар и смерть Гэбриела совпадали по времени. Хотелось сложить всё воедино и признать правоту Джуди – Филипп, некогда являвшийся предметом удачных и не очень шуток, был перспективным актёром, он перечеркнул эту часть себя для других, но продолжал подсознательно к ней тянуться. Хотелось сказать слишком многое… Она не просто позволила себе несвоевременный визит, она явилась тогда, когда маленькая человеческая трагедия уже отгремела по соседству и теперь пульсировала безобразной раной. В памяти всплыл загон возле конюшни и трое, сидящие в песке… - Спасибо за чай… И за заботу о Космосе, - трусливо пробормотала Моника, понимая, что во всей этой истории, не смотря на активное участие, ей отныне места нет, - извини, мне, наверное, лучше уйти… * * * Она понимала. Всё понимала теперь, когда проиграла в каждом пункте своего сражения. Натянув на голову капюшон толстовки, Моника подняла «молнию» почти до самого подбородка, неуверенно идя по дорожкам кладбища и всматриваясь в имена на плитах. «Прекрасны души те, что не спешат мараться», - сказала Магда во время одной из прогулок по прошлому. «А я замаралась так, что гаже некуда», - с отчаянием подумала Моника теперь, позволяя холодному ветру хлестать себя по лицу. Ноги несли вперёд, механически, несмело. Тёмные и светлые камни, вырезанные на них разномастные буквы, цветы… Много цветов. И тишина. На аллее не просматривалось ни одного человека, ничьи шаги не нарушали покой территории. Вот мисс Льюис прошла ещё немного, оказавшись на холме, где находились свежие могилы. Вторая от конца плита, возле которой остановилась девушка… Безупречно вырезанные буквы напоминали шрамы, пересекавшие кожу:

Кэтрин Харрисон любимая солнечная дочка

Моника судорожно выдохнула, опуская белые лилии на землю. Само определение «солнечная», оставленное на холодном камне, походило на злую иронию. На некий вызов, предназначенный для того, кто это прочтёт: «Что, погасло ваше солнышко? То-то же!» Чувство вины кольнуло раскалённым гвоздём. - Мне плохо, без тебя, Кэти. Правда, очень плохо. Она заставила себя смотреть на узкую высокую плиту, стараясь не концентрироваться на соседней. Не сейчас. Пока не сейчас. Надо сперва к подруге… - Прости, что не пришла на похороны. С моей стороны это было вопиющей бестактностью, верно? Никакая психология не оправдает. Моника старалась говорить спокойно. Старалась, по крайней мере, притвориться спокойной и унять дрожь в голосе. Но он всё равно выдавал то, что внешне было незаметным. Несколько лет назад, во время особенно удачных посиделок, Кэти здорово перебрала и как бы между делом заявила, что дорогая подружка просто обязана будет явиться к ней на похороны. - И мне плевать, что тебе стукнет девяносто, и ты впадёшь в маразм, детка! – хохотала наследница Харрисонов. - Если не придёшь – мой дух сочтёт это свинством и оскорбится! Мисс Льюис тогда хотела заметить, что может элементарно загнуться раньше, или что дух Кэти, которой к тому времени будет хорошо за восемьдесят, тоже способен впасть в маразм и просто не узнать престарелую подружку. Но заразительный смех опьяневшей блондинки быстренько вытолкал из мыслей всю язвительность. Никто из них ещё не знал, что смерть Кэти слишком нетерпелива – она не станет ждать шестьдесят лет… …Вспоминая об этом сейчас, Моника сморгнула предательски-скорые слёзы. Ничего не знали и ни о чём не думали, Господи! Особенно она, не ценившая то, что имела! Взгляд вновь сместился на соседнюю могилу, но девушка приказала себе стоять на месте. Терпеть и чувствовать каждой порой ту пустоту, которую породила. Пальцы правой руки сжали завязки капюшона, защищая, закрывая от последствий… С губ сорвался первый всхлип. Но только вот они, последствия, вот они! Никто не ответит на вопрос о свинстве. Никто не станет демонстрировать новые фенечки и серёжки. Никто не позовёт на сыр с вином и Хичкока поздней ночью. Никто не будет распространяться о студенческих проектах, про которые Монике всегда было лень слушать. Боже, почему она хоть раз не выслушала, не попыталась?! «Мне ли теперь взывать к Богу?» - мелькнула ядовито-горькая мысль, заставившая закашляться. Рукавом толстовки девушка вытерла лицо, радуясь, что не наносила макияж сегодня. Нет платка, никогда нет платка с собой по причине его бесполезности. А Магда, помнится, имела один – мягкий и тёплый, с тонкой зелёной вышивкой по краю… «Магда… Во всём ты была права, я держала людей вокруг себя для удобства. И Кэти, и даже Карлу, добрую и верную до мурашек». Моника боязливо посмотрела по сторонам, точно предчувствуя, что кто-то окажется рядом, застанет её за подлым и запрещённым занятием. Куда уж подлее, детка… Ноги шагнули к соседней могиле. Туда, где возле плиты лежали синие гладиолусы – высокие, бесподобно-живые и яркие. Контрастные смеющиеся кляксы на фоне пошлого блёклого камня… Видимо, рядом совсем недавно находились ещё и розы – кто-то забрал увядшие цветы, не заметив несколько тёмно-красных лепестков на земле. Моника долго и напряжённо рассматривала эти лепестки, зачем-то сосчитав, и только потом перевела взор на плиту:

Гэбриел Фрэнк Салливан там, за чертой, вновь найду я свой «рецепт»

Моника приложила ладонь к груди, медленно опускаясь на колени. Между первой и второй строчками шли две даты, и девушка впервые осознала, что владелец «Азалии» был всего на год младше Филиппа. Всего год разницы… Всего полторы недели в госпитале… И шесть таблеток, перечеркнувших мир для нескольких людей сразу… Пальцы положили на землю яркую оранжевую розу… Напоминание о вечере в «Проксимо», о том, что было «до» и в прошлой жизни. Опоздала. Опоздала раз и навсегда, не попрощавшись ни с ним, ни с ней. Как странно, а похоронили рядом. Ещё одна злая ирония? Им всем не втоптать её глубже, чем сама себя втоптала. Моника перечитала эпитафию, удивляясь. «Рецепт»? Что за «рецепт»? Какой смысл в этом? Ладонь прошлась по загадочной фразе, очерчивая острые изгибы букв. Имелось, наверное, что-то, почему самые близкие люди выбрали именно такие слова. Самые близкие… Винс или О’Конноры? Там, за чертой… Она не знала, почему «рецепт». С другой стороны… Внутренний голос внезапно завозился, напоминая о себе. А что вообще она знала про Гэбриела? Каким он был человеком? Как относился к своей работе? Какие книги любил? Действительно ли он был успешным во всех отношениях счастливчиком? Или два сумасбродных ветеринара понимали его лучше родного дяди? Слишком сложно, страшно отвечать на эти вопросы. Моника вспомнила вечер в «Ностальгии», влюблённую пару, порхавшую по танцевальной площадке… И ревнивую злую ненависть, сочившуюся из тёмного угла. Там, за чертой, вновь найду я свой «рецепт»… Так, как раньше, уже действительно не будет. Никогда. - Прости меня, - сказала Моника, гладя холодную могильную плиту, - прости, если можешь… Я хотела уничтожить соперницу, а уничтожила и всех остальных вместе с ней. Она полюбила тебя за душу, правда? Она полюбила твоё содержание… А меня привлекла форма. Слёз становилось слишком много, чтобы успевать оттирать их со щёк. - Прости меня. Видит Бог, я не желала тебе гибели, я бы никогда… разве я могла причинить хоть какой-то вред тебе? Холодный ветер грубо ударил по лицу, награждая оплеухой. А разве не причинила? Не из-за неё ли он умер? - Я так хотела заинтересовать тебя, привлечь… Я не думала, что влюблюсь, однако влюбилась! Знаю, у меня вышло плохо, грубо… Я желала заполучить тебя, красивую новую игрушку. Но по-другому я не научилась – любила, как умела! Перед глазами возникло фото с траурной лентой. Взгляд Гэбриела, грустный и задумчивый. Мужчина смотрел со снимка, словно направляя немой укор: «Ну что же ты? Почему ничего не предпримешь? Уговори меня остаться, я ведь ещё могу остаться. Ещё совсем не поздно всё исправить!» Струна внутри, вибрировавшая в течение целого дня, наконец-то лопнула. Моника отдавала горькие признания отчаянным тихим шёпотом, стояла на коленях, захлёбываясь рыданиями. Не было сил обуздать пронзавшую тело дрожь. Руки раз за разом касались вырезанного в камне имени, равнодушных беспристрастных букв, не внимавших человеческим страданиям. - Я просто хотела быть счастливой… Неужели я требовала столь многого? Моника сгорбилась, опустила голову, радуясь надетому капюшону и тому, что ветер не может пробраться под него. Не может осушить эти жгучие заслуженные слёзы. Гэбриел Фрэнк Салливан… Почему нельзя освободить, выцарапать его из этого плена? Почему он предпочёл уйти из жизни, лишь бы не разлучаться с Магдой? «Потому что он умел любить, - подсказал внутренний голос, - и потому, что тебе придётся нести ответственность за свои поступки». Моника кивнула, не пытаясь противиться. Она заслужила не только слёзы, но и эти угрызения. Она вдруг поняла, насколько всё было предопределено с самого начала. Магда говорила о точке отсчёта, тогда, в больнично-бредовых сновидениях. Но всё началось не с поля, правда? Началось не с дурацкого спора и не с возвращённого платка? Всё началось с пустой дороги, чёрного Мерседеса и притормозившей около него белой Ауди. Как это теперь символично, что белое потянулось к чёрному, что всё сложилось именно так… Девушка всхлипнула, зажимая себе рот ладонью. Да, всё сложилось. Гэбриел воссоединится с Магдой; где-то там, в другой реальности их догонят Кэти и Карла… Наверняка догонят. А О’Конноры уедут в Лос-Анжелес, чтобы начать жизнь с чистого листа. И у них получится – Фил для кинематографа подходит лучше, чем она некогда ему твердила. Всё и правда сложилось, круг замкнулся. Эрик о многом не узнал, что хотелось ему рассказать, не узнала и Джуди – незапятнанная искренняя Джуди, презираемая прежде без особых оснований. Парадокс, что они обе знают, о какой истории идёт речь, но только супруга ветеринара не имеет понятия, по чьей вине разрушились три жизни. Четыре, детка, четыре… Глаза немилосердно жгло, собственное тело казалось отвратительным. Моника прерывисто вздохнула, поправив лежащую на плече косу. Вот оно как, не пересекла черту, а перелетела через неё, оставив за спиной многое и многих. И она никому не может открыться. Хорошее наказание, не правда ли? Она будет молчать об убийстве, которого не было, о сестре, спешившей на помощь к несуществующей девушке. О подруге, перепуганной осознанием случившегося. О мужчине, который положил свою молодость на алтарь вечной любви. «Прекрасны души те, что не спешат мараться»… А она, Моника, обречена стоять за жирной чертой, отделяющей тьму от света, и тащить на себе груз мерзкого жестокого поступка… * * * Она снова вышла на работу, вернувшись к нормальному образу жизни и повседневным хлопотам. Вернулась к телефонным звонкам, бумагам в кабинете, консультациям и заседаниям… Только это скорее тень, а не она сама, совершала привычные алгоритмы действий – жалкая тень, высушенная и выжженная изнутри, но благополучная снаружи. Почти благополучная. Моника кожей чувствовала – людей вокруг переполняет любопытство. Что с ней в действительности произошло? При чём тут её подруга, попавшая под машину в тот же день? Как так она ухитрилась упасть? А может, некий злой рок преследует мисс Льюис, начиная со смерти сестры? Наверняка все задавались вопросами и начинали перешёптываться, стоило адвокатессе отвернуться. Или это уже паранойя смешивалась со звёздной болезнью. Должно быть, Эрик приложил руку к пресечению большинства слухов и промывке коллективного сознания в конторе – если кто и перешёптывался, то за ответами не лез. А клиентам, по счастью, не было дела до её личной жизни. Бедная-бедная Чёрная Принцесса… По утрам и вечерам, занимаясь макияжем, девушка смотрела на себя в зеркало и сравнивала. То же лицо, те же самые жесты, причёска… Всё было знакомо и неизменно, разве что каблуки стали ниже. И глаза смотрят обречённо и вымученно, навеки запечатав в сознании то, чего больше никто не видел… Так, как раньше, уже не будет. Она пыталась притворяться, что живёт, а не существует. Пыталась отвлекаться и бороться с подползавшим из углов страхом. Возвращаясь после работы домой, Моника включала телевизор на полную громкость, врубала свет в комнатах и начинала возиться с ужином. Запахи еды, недокуренных сигарет и кофе, шумная весёлая музыка, плеск воды в мойке – всё это с переменным успехом заставляло тёмные углы светлеть, а страх – отступать. Становилось почти убедительно не одиноко. Она радовалась каждому телефонному звонку, пускай иногда и ошибались номером. Она позволила Эрику пригласить себя в кино. Она частенько не могла заснуть по ночам, боясь, что под закрытыми веками начнётся очередное незапланированное шествие собственных подлостей. Она съездила на конюшню, с тоской пройдя по огороженной территории, на которой суетились рабочие. Так получилось, что Винсент Райнхорд в тот день тоже присутствовал, узнав её и велев пропустить. Оба заговорили почти сразу – о здешних делах, разумеется, к иным темам не тянуло. Моника смотрела на хмурого, враз постаревшего человека, не имея достаточно смелости взглянуть ему в глаза. Его дела рухнули из-за неё. Его племянник умер из-за неё. Избегая прямых зрительных контактов, мисс Льюис стояла рядом с мужчиной и предпочитала разглядывать руины конюшни. Провалившуюся местами крышу, оконные проёмы, щерившиеся остатками стёкол. Сгоревшие цветы в длинных горшках; некогда белые, а теперь почерневшие стены. Ворота, створки которых издевательски скрипели на ветру. Пустое место. Отмеченное место. Она глядела на остов прежде великолепного маленького мирка, где счастливо прошли несколько лет жизни. Здесь был весёлый смех, наполнявший не только постройку, но и всю округу. Ржание лошадей. Прожектора, освещавшие закрытый манеж в ранние утренние часы, прикнопленные к специальной доске объявления. Щебет птиц, носившихся под потолочными балками. Аромат жизни, состоящий из запаха свежего сена, конского пота и разных сортов чая, любимых спортсменами… Вот она, ответственность и последствия. Моника, прикрыв на мгновение глаза, снова их открыла и запрокинула голову. На небе собирались тучи, сближаясь и спрессовываясь в массивный тёмный сгусток. - Здесь уже не первый день погода шалит, - Винс проследил за её взором, тоже рассматривая небо, - только дождь всё никак не собирается. * * * Дни сменяли друг друга – одинаковые, повторяющиеся, они складывались в недели. Наконец-то долгожданная осень вступила в свои права, неся с первых чисел холодную хмурь. А может, осень была вполне обычная, просто Монике само её существование казалось холодным и непростительным. Когда сентябрь окончательно утвердился на календаре, стало как будто полегче, совсем чуть-чуть. Девушка осознавала, что передышка временная, что состояние из «никак» может в любую секунду превратиться обратно в «паршиво». Но этой паузой следовало воспользоваться и поднять голову. В пятницу вечером Моника, вернувшись из конторы домой, открыла шкаф. Никому ничего не говорить и не объяснять. Сборы небольшой дорожной сумки заняли минут двадцать. Одна выкуренная сигарета, звонок в аэропорт… Как жаль, на вечерние рейсы до Эйвери-маунтин билетов уже не было, зато утренний оказался пока полупустым… Опрометчивый шаг, опрометчиво забытые в спешке мелочи. Опрометчивое всё. Но удобства не беспокоили, и на рассвете девушка села в заказанное такси. Когда самостоятельность и независимость встают поперёк горла – тянет туда, куда не потянуло бы прежде. Домой. «Домой». Это неудобное слово крутилось в голове на протяжении регистрации, нервного топтания по залу среди кафешек и всего полёта. Один коротенький уик-энд, на который можно притвориться. На который хочется притвориться, что ничего не изменилось. Что непутёвая дочь просто решила отдохнуть от работы и ненадолго почувствовать себя… нормальной. Эйвери-маунтин встретил утренней прохладой, запахом кофе и шоколада и полчищами жёлтых такси. Моника, заказавшая лёгкий завтрак, смотрела на потоки людей и впервые думала о том, насколько этот город, при всей своей огромности, кажется уютнее Уиндблоу. Эмоции искреннее, багаж – легче, а солнце – ярче. А не так давно, помнится, отношение было совсем иным… Она бросала взгляды то на телефон, то на оттопыренный карман куртки, где лежала связка ключей. Интересно, стоит ли звонить? Ещё очень рано… Почему машина плетётся еле-еле? Может, не поздно передумать и повернуть обратно в аэропорт? Нельзя сказать, что её ждут в данную минуту в данном месте… А чего она сама-то ждёт? Пока Моника собиралась с духом, таксист, уже предвкушавший оплату, свернул на Стрейт рут, в район частных домов. И стало как-то сразу поздно корить себя и сомневаться, поскольку возле калитки нужного номера обнаружилась женщина в домашней одежде. Зевая, она разглядывала вытащенные из почтового ящика конверты и подняла голову лишь тогда, когда автомобиль остановился. - Моника? Миранда Льюис, если чего и ожидала, то определённо не такого сюрприза. Девушка, между тем, сунула водителю деньги и вышла из машины. Она чувствовала себя смешно, гадко и нелепо. Вот сейчас возникнет классическая безысходная пауза… Захотелось пнуть свою сумку и догнать уже умчавшееся такси. На дороге никого не было. Поблизости тоже никого не было. Ни соседей, ни прохожих. - Привет ма. То есть, доброе утро. «Что я делаю? Зачем явилась? Родителям хорошо известно, что меня сюда и силой не загонишь, независимую непокорную дочь… Что они скажут? Я разве хочу жалости? В самом деле, хочу?» - Моника уворачивалась от собственных сомнений и опрометчивости, приведших в Эйвери-маунтин. Но от матери уворачиваться не стала. Миранда Льюис, успев за пару мгновений перебрать в голове все возможные причины появления старшей дочери, предпочла оставить это занятие на потом. Калитка и объятия приветственно распахнулись. - Иди сюда. Ты такая бледная, что случилось? Моника, прильнув к всепрощающему женскому плечу, фыркнула. - Ничего. Ей было наплевать, что через пару минут улица может стать куда оживлённее, что кто-то наверняка отправится на пробежку или тоже выйдет за почтой и увидит их. Впервые за долгое время хотелось закрыть глаза и просто обниматься… - Миранда, ты там зачитываешь письма, не отходя от ящика, что ли? – дверь дома тихо приоткрылась, на крыльце возник Сэм Льюис, чьё хмурое отсутствие энтузиазма благополучно топилось в горячем кофе. Увидев старшую дочь, он отреагировал примерно так же, как и супруга, чудом удержав кружку с кипятком и тактично опуская брови. - Моника? О… проходи в дом, давай сумку. Как добралась? - Нормально, всё в порядке, па, - девушка порадовалась, что руки отца заняты. Не то, чтобы обниматься ей было неприятно – но двух порций сразу оказалось многовато для отвыкшей нервной системы. Как многовато и лёгкой суеты, выстроенной вокруг приезда – вселения в комнату и предложения в произвольном порядке завтрака-чая-душа-отдыха-общения. Моника только глазами хлопала от подобной активности и того факта, что кроме родителей никого дома не наблюдалось. - А где Аманда? - В школе, - пояснила мать, - уроков сегодня нет, зато есть кружок рисования. А ещё она запросилась в гости к подруге, поэтому полдня её точно не будет. - Рисует? – Моника опешила. - Аманда занялась рисованием всерьёз? - Теперь – да. И с большим энтузиазмом. Если хочешь, загляни к ней в комнату, там есть кое-что из работ. - Чуть попозже, пожалуй, я действительно немного устала. Родители кивнули, позволив нагрянувшему внезапно ребёнку заняться собой и дорожной сумкой. А Моника, оставшись одна, решительно не знала, чем ей заниматься. Приехала… Встретилась… Дальше-то что? Девушка обвела глазами комнату. Теперь, когда из трёх дочерей Льюисов осталось две, мать, кажется, намерена выражать свои чувства куда полнее и ярче, чем прежде – по глазам видно. А вот отец выглядел несколько отстранённым – всё-таки его любимицей была послушняшка Карла… Моника, сидевшая на кровати, закрыла лицо ладонями. Сбежала ли она от своих страхов? «Что случилось?» - спросила во дворе Миранда Льюис. Что случилось… Девушка, для которой этот вопрос уже превратился в навязчивое дежа вю, представила всё нестоящей внимания шуткой. Потому что она была здесь недавно – прилетала на похороны глупой сестрички. Потому что никогда не отвечала честно на подобные вопросы – ведь у неё ничего и не случалось. Потому что теперь, когда произошло слишком многое, не хватало ни сил, ни отваги сказать правду. Да и как? «Мне слишком плохо, мама и папа. Карла на самом деле умерла из-за меня. Впрочем, не только Карла… Я была одержима собственным благополучием и удачливостью, я не замечала надвигающейся катастрофы. Я плевать хотела на довесок в лице Аманды, привозимый ко мне летом. А теперь я вою ночами в подушку, вою от собственной мерзости. Мне одиноко и больно, мои руки запачканы кровью, а душа окаменела… И я не могу отмотать назад эту плёнку, не могу ничего изменить». Поднявшись с кровати, она сделала несколько шагов по комнате. Старые книжки на полках, старый шкаф, где наверняка притаились джинсы и давно не ношеные майки… Старый календарь на стене – почти пятилетней давности… Как будто вещи принадлежали совсем другой Монике, а может, она и была другой тогда. Она могла посмотреть в глаза родителям – дерзкая, но ещё неповинная. Она не была палачом… Чувствуя, как настроение начинает плавно катиться с горки, девушка открыла дверь в коридор второго этажа. Супруги Льюис расположились где-то внизу – не то в кухне, не то в совмещённой со столовой гостиной. Обрывки разговора долетали до лестницы, к которой комната Моники была ближе всех. - …То до неё дозвониться невозможно, а все приглашения и просьбы приехать больше смахивают на мольбы, то она сама сваливается как снег на голову. - Не ворчи, это же хорошо, что Мо нашла возможность к нам выбраться. - Хорошо-то хорошо, но явно не просто так. У неё что-то там случилось, в Уиндблоу. - Ты так думаешь? - Уверен. Или на работе проблемы, или поссорилась с этим Эриком. Паузу заполнил короткий смешок. - Дорогой, с «этим Эриком», как ты выразился, у неё было не настолько серьёзно. - Допустим. Однако можешь считать меня плохим отцом, но, если бы у Моники не случилась катастрофа, она бы не прилетела. Девушка аккуратно закрыла дверь, вернувшись в комнату. Постояла, мрачно разглядывая окрашенное в белый дерево. С чего отец такой прозорливый? Катастрофа… Нечего сказать, прямо в десятку. Желание покидать безопасное убежище из четырёх стен пропало совершенно. Ты не можешь вечно оставаться здесь. Почти два дня в городе, почти сорок восемь часов под одной крышей и почти стопроцентная неизбежность расспросов. Моника повторно открыла дверь, стараясь не прислушиваться к диалогу на первом этаже. Она не хотела расспросов – как обычно и всегда. Но ещё меньше она хотела думать о том, что завтра вечером придётся возвращаться в Уиндблоу. Осторожно опустив дверную ручку, мисс Льюис шагнула в небольшое светлое помещение. Комната Карлы, где романтика кричала из всех углов и требовала снисходительности к хозяйке за такую слабость. На стене слева висели многочисленные наброски. На письменном столе, прикрытый стеклом, лежал частично собранный пазл с лошадьми. Диван выглядывал из-под небрежно наброшенного клетчатого пледа. Высокий гардероб, не изобиловавший шмотками, был почти на треть заполнен коробками и альбомами. К светильнику на потолке креативные руки прицепили китайский фонарик, давно выцветший, прорванный с одной стороны, но всё ещё узнаваемый. Карла сделала его в старших классах, всегда самолично вытирая пыль со своего «шедевра». И повсюду были рабочие инструменты и материалы, куски картона, пенопласта, клей, цветные фломастеры и ручки… Романтика заключалась не в наличии стиля и порядка, а в его отсутствии. «Как это странно, сестра. Ты умерла, а твоя комната выглядит живее моей», - подумала Моника, ощутив под ногой что-то твёрдое. На полу валялся миниатюрный фрагмент пазла, с тщательно прорисованным лошадиным глазом. Девушка осторожно подобрала деталь и положила на стол. - Прости меня, пожалуйста. За ссоры, обиды. За множество напрасных слов… Отметка «паршиво», откуда настроение отклонилось в начале месяца, снова приблизилась на опасное расстояние. Выйдя из центральной комнаты, Моника направилась к последней с этой стороны. К личному пространству младшей, беспричинно недолюбливаемой Аманды Льюис… Родители с удовольствием предложили посмотреть на её рисование. «Кое-что из работ», а? Девушка, помедлив, переступила порог. Убранство соответствовало возрасту хозяйки – мебель была светлой, повсюду – лёгкость и яркость, мягких игрушек насчиталось штук десять сразу. Не зная, с чего начать, Моника приблизилась к столу возле окна. Несколько тетрадей в пёстрых обложках, всякие мелочи типа фигурок, наклеек и подвесочек… Не бывавшая у младшей сестры без крайней необходимости, мисс Льюис поискала глазами то, что могло сойти за альбом или блокнот – рыться в ящиках не хотелось. Внимание привлекли несколько листов, прикнопленных к стенам. И очень большая фотография, стоявшая на книжной полке… - Моника? - А? Что?! – резко развернувшись, девушка случайно смахнула какую-то тетрадь на пол. В дверях стояла Миранда Льюис, испуганно и виновато улыбаясь. - Прости, не знала, что ты здесь. Даже не переодевалась? - Угу, - глубоко вздохнув, Моника подобрала тетрадку и неопределённо кивнула в сторону находок, - любуюсь вот обновлениями. Мать семейства подошла ближе. - Красиво получилось, правда? В начале года сделали, – женщина взяла в руки портретный снимок, на котором младшая из дочерей выглядела не по годам серьёзно и задумчиво. То ли дело было в распущенных волосах, не стянутых постоянными резинками, то ли в необычном кулоне Аманды, поймавшем блик: золотое солнце на голубой газовой ленте. - Красиво, - подтвердила Моника с чувством, - а что за украшение? Не помню такого… - Разве? – Миранда, погладив застеклённое фото, посмотрела на дочь. - Ами сказала, что ей подарили этот кулон на конюшне, некая Магда. Выглядит, конечно, броско, но она обычно его под форму прячет, поэтому мы не настаивали ни на чём… Послушай, а ты есть точно не хочешь? Скоро уже время обеда. Моника, шумно сглотнув, покосилась на мать, а затем – снова на снимок. Похоже, не только Джуди умеет менять темы. - Думаю, это хорошая идея. - Вот и чудно. Я почти заканчиваю с готовкой, спускайся. Папа тоже очень ждёт общения. Миссис Льюис, подхватившись, выпорхнула так же быстро, как и возникла, оставив после себя неразрешимые вопросы. Счёт времени потерялся совершенно, а есть и правда захотелось. Папа, однако, ждал не общения, - он ждал перекрёстного допроса… Моника посмотрела на фото и тетрадку в руках. Загадочное солнце на ленте притягивало взгляд сильнее, чем сама его владелица, полная юного обаяния. По чьим стопам ты пошла с этим хобби, сестра? Карлы или всё-таки Магды? Фото вернулось на полку, Моника, нахмурившись, посмотрела на листы на стенах. Один рисунок являл собой простую вазочку с цветами, изображённую ни хорошо, ни плохо. Обычно. Другой был уже поинтереснее: цирковая арена и двое в самом центре – маленькая девочка держала за руку пёстрого клоуна, высокого и грустного. Карандашей младшая Льюис не пожалела, выписывая каждую деталь с поразительной тщательностью и… мастерством, что ли? Подивившись, что взрослое словно пришло на ум при оценке работ ребёнка, девушка перевела взгляд на третий лист. Несомненно, Карла – одёжка выдаёт. Четвёртый рисунок, однако, заставил замереть: конюшня Райнхорда, кое в чём переделанная и упрощённая, но определённо узнаваемая. Зелень, наполнявшая территорию, выглядела вдвойне ярко и сочно на фоне неба – сразу с нескольких сторон над постройкой медленно сходились чёрные грозовые тучи… Что же ты делаешь, Ами? Моника поёжилась, ощущая, как настроение портится всё сильнее. Предостережение? Намёк? Да какого чёрта, ни одна душа не знала, что она сегодня окажется в родительском доме! Взгляд переместился с необычных работ обратно на кулон на фотографии. Его подарила Магда? Когда? Почему об этом знают родители, а сестра – нет? Сколько же всего надо было пропустить в жизни семьи, чтобы теперь чувствовать себя остолопом? «Хватит играть в сестричку, - подсказал здравый смысл, - да, она рисует, да, они дружили. А ты просто уходи». Мисс Льюис растерянно потопталась на месте, вспомнив, что руки всё ещё сжимают упавшую со стола тетрадку в твёрдой обложке. Открыв на том месте, где листы при падении смялись, девушка медленно разгладила бумагу. Глаза зачем-то выхватили из длинных торопливых абзацев пару строчек: «…Она меня не любит. Интересно, так всегда со старшими сёстрами? Я уже несколько лет чувствую себя лишней…» Моника торопливо захлопнула тетрадь, часто дыша. Это не коллекция школьных упражнений и сочинений. Это дневник! Естественно, маленькие девочки порой ведут дневники, и всё же… Последовала невыносимая пауза, в течение которой тяжёлые мысли зашумели в голове, едва ли заглушаемые лёгким стуком ногтей по обложке. Не надо, это неправильно… Но почему так хочется? Я не собираюсь упоённо читать абсолютно всё! Прежде, чем мыслей стало чересчур много, пальцы уже вновь раскрывали тетрадь. «…Мой самый лучший День Рождения! Друзья из класса, пицца и море серпантина!» Моника нетерпеливо перелистнула дальше. «…Мы с Карлой снова были на конюшне. У меня наконец-то получается ездить рысью…» Девушка листала дневник, сама толком не понимая, что ищет. Почерк младшей Льюис из кривоватого и несформированного где-то к середине записей превратился в более твёрдый и уверенный, лёгкий для чтения. Описания школьных будней, семейных походов в зоопарк или кино, заметки о конно-спортивных достижениях… То там, то тут попадались рисунки, выполненные всякий раз карандашами. Моника, глянув поочерёдно на часы и дверь, будто боясь быть застигнутой на месте преступления, перевернула очередную страницу – разворот по диагонали пересекал ярко-синий гладиолус – только-только распустившийся, удивительно реалистичный, он делил текст пополам: «Улица, библиотека, ты идёшь по тротуару, а мы с Моникой – следом. Что-то меня тогда поразило, восхитило, заставив, думая о тебя, вспоминать солнечных зайчиков…» Вздрогнув, старшая Льюис пролистала вперёд: «…Волшебное чувство, когда ты мне заплетала косы в парке. Точно облака играли с волосами, даже мама так не умеет…» Спина под тонким свитером накалилась, пальцы переворачивали страницу за страницей, обнаруживая всё новые и новые упоминания Магды, всё новые и новые эпизоды, сложенные из коротких предложений: «…Я так испугалась, когда тебе стало плохо на конкуре!» «…Лучше бы моей старшей сестрой была ты, а не Моника. С тобой Карлу не ждали бы постоянные ссоры». «…Интересно, а у меня получится ездить на велосипеде так, как у тебя? Кажется, на лошади проще». Страх и горечь подкатили к горлу, слетев с губ чуть слышным всхлипом. Три или четыре свободные страницы занимали разного качества рисунки, изображавшие, в основном, знакомый кулон-солнце. Вперемежку с ними шли маленькие женские портреты, похожие друг на друга: рыжеволосая девушка, показанная то с левой, то с правой стороны. «…Я точно знаю, чего хочу теперь. Я хочу научиться рисовать так, как ты! И я обязательно научусь, чтобы написать твой портрет – настоящий, красивый, вроде тех, что пишут взрослые». «…Помогаю Карле работать над проектом. Надеюсь, она покажет тебе конечный результат». Снова рисунки – цветы, вполне убедительно изображённые лошади, плюшевый кот, сидящий на книжной полке… «…Я никак не могу нарисовать тебя по памяти – в таких случаях говорят, что опыта ещё маловато. Если бы только было какое-нибудь фото». «…Карла тоже скучает. Виду не подаёт, а скучает. Страх, преследовавший перед отлётом, исчез, осталось нетерпение. Жду осени, когда мы встретимся!» Моника почувствовала, как дыхание перехватывает… Заметок о посторонних вещах становилось всё меньше, а Магда словно оживала, заполняла собой и мысли, и дневник младшей Льюис целиком. «…А помнишь, как ты пела мне? Помнишь, как твой голос разогнал тучи над головой? Я догадалась, да… Я поняла, что в тот день впервые видела тебя настоящую…» «…Теперь у меня только одна сестра – Моника. Пусть Карла, где бы они ни была, увидит такое же солнце из-за облаков, какое было тогда на конюшне. Не хочу писать об этом, лучше просто поплачу, сколько получится…» Нижнюю половину страницы занимал портрет Карлы Льюис, - срисовка со старой фотографии, выполненная шариковой ручкой. Моника с изумлением обнаружила, что ей даже не нужен оригинал, чтобы узнать сестру… А потом было ещё несколько записей – разных, о начале учебного года, о первых успехах в новом кружке. Воспоминания о Магде и минувшем лете… Будь оно проклято, это минувшее лето! «…Однажды я всё-таки нарисую тебя, обещаю! Твоё лицо перестанет ускользать из моих сновидений, я вспомню каждую черту, вспомню слова той песни, что ты пела перед разлукой. Мелодия постоянно звучит в голове, особенно поздно ночью, но я не могу поймать содержание. Было там что-то о цирке (знаешь, я нарисовала его, пытаясь вспомнить), но после «Ты слёз не лей» не пошло… Если мы ещё встретимся, ты споёшь мне эту песню?» Дальше записей не было. Моника, закрыв дневник, осторожно пристроила его на верхнюю тетрадку, с которой и смахнула. «Если мы встретимся»… Аманда не писала «когда», она использовала туманное «если», начиная уже, видимо, отказывать себе в радостной перспективе… Перед глазами стояла вереница аккуратных и не очень абзацев, смешанных с рисунками в свободных местах. Девушка задержала кончики пальцев на обложке, запоминая это чувство теплоты потаённого детского мира. Мира, в котором она сама удостоилась лишь нескольких упоминаний – не то из боязни, не то из ответной нелюбви… Но так ли уж это неправильно? Зачем вообще полезла в дневник? Убедилась, что посторонняя девица была Аманде куда ближе и роднее старшей сестры? И Моника вдруг осознала, что да – убедилась. Как осознала и то, насколько отсутствие младшей Льюис в доме сейчас желанно и удачно. Потому что в глаза стыдно смотреть не только папе с мамой – маленькая девочка со своей большой детской интуицией словно знает наверняка, что Магды нет… Накалившаяся спина, мгновенно остывая, покрылась мурашками. Как она может знать? Какие сны она видела? Моника, окружённая стенами родного дома, почувствовала себя загнанной в клетку ещё сильнее, чем в Уиндблоу. Лишняя, везде лишняя… Не только там, но и здесь. Лишняя… лишняя… Взгляд прошёлся по листам на стене – мрачному небу над конюшней, цирковой арене с клоуном и девочкой… Не человека ты убила, детка – ты уничтожила всеобщий идеал, который обожали люди: и Карла, и Аманда. И Гэбриел с О’Коннорами. При мысли об О’Коннорах сердце неприятно сжалось. Руки схватили лист бумаги и карандаш из письменного набора, затем нырнули в карман за тем, что там лежало. Пусть будет содержание, Аманда, пусть будет хоть что-то взамен ничего… …Когда, минут двадцать спустя Сэм Льюис, подгоняемый женой, поднялся на второй этаж, дверь дальней комнаты была приоткрыта. Предвидя долгие разговоры, увиливания от вопросов, характерные для старшей дочери, и вообще не слишком радостную атмосферу за обедом, мужчина постучался и только потом вошёл. Что бы там ни случилось – он не станет портить отношения первым, хватит этих взаимных недомолвок. В комнате Аманды было пусто – тихо и пусто, как всегда, когда младшая отсутствовала. А старшая вернулась в свою разве? Заметив нечто необычное, отец семейства подошёл к столу, на котором лежал исписанный лист бумаги, прижатый бежево-розовым браслетом. «Украшение тебе намеревалась передать Кэти, но не успела. А текст – это то, что не удавалось поймать в твоих снах.

В день приезда цирка плакала она, - Не хотела, чтоб прошло веселье мимо… И вскарабкалась бесстрашно вверх, совсем одна, И сдружил канат девчонку с грустным мимом. О той малышке много знаю я: Она ведь так похожа на меня…»

Текст шёл и дальше, разделённый уверенно и разборчиво на строфы. То ли песня, то ли просто стихотворение. Мужчина, впечатлившись, прочёл послание несколько раз, прежде чем обратил внимание на стоявшую в дверях супругу. - Дорогой, что ты здесь делаешь? А где Моника? - У себя, - совершенно спокойно ответил Сэм Льюис, - какие могут быть варианты? Женщина, странно на него посмотрев, округлила глаза. - Какое «у себя»? Её нет ни в спальне, ни внизу, и вещей тоже. Я думала… Мистер Льюис, не говоря ни слова, быстро прошёл в коридор, куда выходили уже открытые двери соседних комнат. Ни в одной из них Моники не наблюдалось, как не наблюдалось и тёмной сумки, с которой девушка приехала. А сама Моника, никем не замеченная, шла, между тем, по Стрейт рут в сторону съезда с горы. Время от времени девушка, поправляя ремень сумки на плече, оглядывалась на дорогу, ожидая поймать ближайшее такси, готовое отвезти обратно в аэропорт…